Нож

      Он не мог понять себя: нет, прекрасно осознавалась ненависть к Полису, шедшая из тотальной несправедливости; прекрасно осознавалась и причина, по которой он терпеть не мог Икара — а как можно любить того, кто трахал твою сестру?       «Боже, как много крови!»       Бродяга стоял на берегу, рассматривая свои ладони. Рассветное солнце ласкало спокойную водную гладь, окрашивая каёмку воды в такой же алый цвет, от которого реальность мешалась с иллюзией и казалось, что глаза смотрели не на огромное пространство озера, а на самый настоящий пожар. Холодный воздух пробирался под одежду, щипая кожу под просторной одеждой до зябких мурашек. Изгой не спал всю ночь, но не чувствовал сна ни в одном глазу. Не ел почти сутки, но предложи ему кто корку хлеба, она бы застряла у него в горле.       Он не помнил, как напал на след чужака, однако до мельчайших деталей перед ним представали видения, будто бы кадры в старом прожекторе, в который надо было вставлять слайды и менять их местами с помощью маленького тугого рычажка.       Щёлк.       Первая картинка — неуклюжий человек в белом на тропе, ломающий ветки, спотыкающийся на каждом сучке. Поразительно похожий на ублюдка, который растлил его сестру.       Щёлк.       Вторая картинка — этот же человек с испуганной улыбкой на лице. Он ещё не понимал, что его ждёт, и думал, что может выйти сухим из воды.       Щёлк.       Чужак на коленях, в глазах покорность и ожидание. Казалось, Бродяга и сейчас мог бы ощутить на пальцах его густые тёмные волосы, вымытые — естественно — дорогим и качественным шампунем. Костюм больше не белый, а какой-то грязно-серый с осевшей на нём пылью. Прекрасный момент.       Щёлк.       Чужак, растоптанный, лежал на полу, на лице читался самый настоящий ужас. Чёткая линяя пухлых губ смазалась из-за удара, на скулах ссадины и начавшие наливаться синяки. Вытянутые руки над головой, обнажённая белая полоса кожи между задравшейся рубашкой и ремнём брюк.       Щёлк.       Разводы, раны, кровь, кровь, кровь. Много крови. Её привкус на языке. Стоны, крики, хрипы — всё слилось в какофонию деталей, отзвуков, полутонов и ароматов. Чужак на грани смерти.       Было бы милосердней лишить его жизни — одним резким и размашистым движением перерезать глотку и закопать тело где-нибудь в лесу: всё равно никто бы и не нашёл, даже если бы очень постарался — но Бродяга не смог. Он испугался и даже сам не знал, чего именно. Брут, а несчастного звали именно так, сам признался, что никого не поставил в известность о своём решении попытать удачу за пределами безопасной будки-города (хоть и имелась вероятность, что это очередная ложь). Но если бы Бродяга убил его лично, то это означало бы, что Бродяга убийца ради удовольствия? Как это объяснить тому же Барду? Но ведь он скорее всего сам умер, да? Не мог человек выжить, если из него вытекло столько крови! А если всё-таки выжил?..       Бродяга нервно кусал губы и сжимал дрожащие холодные ладони с неприятной корочкой, смотря куда-то в одну точку.       Нет, зря он пустил это дело на самотёк, более того: он просто трусливо убежал, что-то злое гаркнув на прощание. И чёрт бы с ним, с этим городским идиотом, туда ему и дорога.       Изгой решил вернуться хотя бы ради того, чтобы проверить: подох или всё же надо бы добить.       Чем ближе он подходил к заброшенной больнице, ставшей его почти что вторым домом, тем беспокойнее ему становилось. И зачем он его потащил сюда? На самом деле... это очень рискованно. Муза знала, где уединялся её братишка и могла бы нагрянуть в любой момент. Она могла увидеть, узнать и разочароваться в нём. Кошмар. «Какой же ты придурок!»       Но к счастью, Бродяга чувствовал, что сегодня Музе не до него — у неё появилась новая игрушка, непохожая на всех в этом богом забытом месте. Икар интересен ей, не привыкшей к галантному отношению и дорогим подаркам, но потом она раскусит его слабую натуру, откроет глаза пошире и прогонит. А он подождёт, ему ничего не будет, через тернии к звездам… она поймёт, кто её любит по-настоящему, будет ценить Бродягу. При мысли об этом сердце билось ровнее, а на душе становилось легче.       Внутреннее недоверие к городу говорило, что скорее всего этот браслетник — Брут — мог бы быть просто зевакой, насмотревшимся на своего кумира и побежавшим за ним в глушь за приключениями. Было бы просто отлично, если бы недоверие оказалось право, потому что если браслетник вдруг кто-то важный и его начнут… искать? Возможно, подозрения попадут на изгоев, но ни Бард, ни остальные ничего не знали. Значит, знать им ни о чём и впредь не нужно. Хранить тайны Бродяга умел.       Он пробирался едва заметными тропками к больнице, параллельно высматривая кого-то из дичи, чтоб перехватить и свалить своё долгое отсутствие на неудачную охоту, но как назло в лесу он не нашёл ни одной живой и съедобной души. Лишь один раз на пути он встретил вереницу огромных муравьёв, которые перетаскивали яйца и личинки из старого гнезда в новое. Плохой знак. Это значило, что еды почти не осталось — город в очередной раз опустошил прилегающие территории. Внутри снова поднялось чувство жгучей ненависти и обиды до слёз к этому огромному паразиту.       Когда же ты насытишься?       Словно раковая опухоль, город разрастался, пуская метастазы в ещё здоровую плоть свободной земли.       Но как же его обезвредить?       Разворошить, словно муравьиное гнездо, развеять его обитателей по миру… и оставшихся самых наглых истребить по одиночке.       Слишком быстро он добрался до убежища и слишком быстро понял, что закапывать труп или отдавать его тем же ненасытным насекомым не придётся. Дорожка из крупных капель крови, сразу бросившаяся внимательному глазу Бродяги, начиналась сразу на асфальте, вполне убедительно говоря, что городской ушёл. Как далеко — вопрос, конечно, но изгой, сомневаясь в увиденном (не мог он поверить, что это изнеженное тело имело настолько сильную тягу к жизни) всё же прошёл до технического помещения, в котором когда-то хранились всевозможные датчики, и удостоверился уже окончательно, что там никого не было. Только железистый запах и ужасный бардак.       Нервничая, Бродяга закрыл дверь на ключ и пошёл по следам, очень надеясь, что увидит бездыханный труп неподалёку, но кровавая дорожка, сломанные ветки и примятая трава вели к городу. При осознании этой простой вещи у него внутри всё похолодело и перевернулось.       Можно считать, что этой ночью Изгои объявили войну. Кинули перчатку в лицо, нанося публичное оскорбление… и дальше можно либо ждать боевых дронов в лагере, либо нанести удар первыми.       Ни жив ни мёртв и бледный словно смерть, Бродяга вернулся к озеру и с разбегу прыгнул в ледяную воду, забывая на секунду обо всём, кроме ужасающего холода.