Нож

      Брут не знал, сколько они шли. Единственное, о чём он мог сейчас думать — это как ненароком не напороться на лезвие ножа или не переломать ноги о камни и ветки под ногами. Сначала Бродяга тащил его через густую поросль, в которой почему-то не угадывалось никаких посторонних звуков, будто бы животные здесь не обитали. Гробовая тишина нарушалась разве что тихим ходом изгоя и неуклюжей поступью Брута, не привыкшего к подобным прогулкам с препятствиями. Шаг. Ещё шаг.       В конце концов они вышли на разбитую и перекосившуюся от времени бетонную дорожку, ведущую к заброшенному зданию — Бруту показалось, что Бродяга притащил его в то ли своё убежище вдали от сородичей, то ли в подобие штаба. По крайней мере, никого из людей рядом не наблюдалось. Браслетник застыл, пытаясь хотя бы мельком запомнить местность — он ещё надеялся вернуться домой в целости и сохранности. Ещё он силился выудить сомнительные плюсы из ситуации, в которую вляпался: ему пришлось уступить сумасшедшему изгою, уйти чёрт-знает-куда с чёрт-знает-кем, настроенным не то чтобы недружелюбно, а даже враждебно. Как быть? Периферийным зрением он успел разглядеть своего невольного спутника: это оказался жилистый парень с лихорадочно блестящими глазами, тощий как жердь и злой как чёрт. Так сказать, гордый носитель своего имени; особенно если учесть, насколько потасканная на нём одежда.       Бродяга толкнул его в плечо и дёрнул в какой-то полуподвал, едва видимый из леса. Внутри было тесно, пахло сыростью, плесенью и керосином — никаких окон, лишь проём с дверью на проржавевших петлях. Едва Брут очутился в помещении, его без церемоний пнули по ногам и повалили на колени, маленькие камешки (и, видимо, стёклышки) впились в кожу, оставляя ссадины. От неожиданности браслетник ахнул и на пару секунд потерял связь с реальностью. Этого времени хватило, чтобы Бродяга зажёг фонарь, повесил его на крючок — слабый золотистый свет разлился в крохотном убежище — и захлопнул ужасно скрипучую дверь. Про нож он не забывал, а потому немедля приблизился к Бруту, продолжая удерживать лезвие в опасной близости от сонной артерии — более того он грубо схватил его за волосы, смотря сверху вниз и удерживая своего пленника в максимально некомфортном положении. Его внимательный взгляд, казалось, прожигал насквозь, а шипящий и чеканящий каждое слово голос заставлял испытывать малодушную дрожь в конечностях.       — Повторяю вопрос: что ты, пёсик, здесь забыл?       Брут нервно облизал губы и с тяжёлым вздохом ответил:       — Я ищу Икара. Он мой друг.       От этого имени Бродяга чуть было не подпрыгнул на месте и взбесился не на шутку:       — О-ох, твой друг?! Теперь он решил сюда всех перетащить? Мало нам проблем с этим идиотом, теперь ещё вы тут шастать будете?       — Нет, стой, погоди!.. Я просто хотел забрать его домой, у меня и в мыслях не было вам мешать!       То ли голос Брута звучал слишком испугано, то ли паника так исказила его лицо, но Бродяга ничего не ответил, всматриваясь в его широко открытые глаза, ища то ли подтверждения слов, то ли повод разозлиться ещё сильнее. Видимо, он попал в какой-то логический и эмоциональный тупик — ярость перестала заволакивать кровавой пеленой разум.       Они простояли так долгих и мучительных минут пять или даже десять. Браслетник стойко терпел ноющую боль в коленях и в шее, не шевелился и не отводил взгляда, отдавая себя во власть этого эфемерно застывшего времени. Изгой смотрел на него так же неподвижно, но казалось, его мысли улетели куда-то далеко за пределы этого полуподвала. Он думал и от его выводов зависело их общее будущее, в том числе и глобальное. Если изгой убьёт жителя Полиса — перемирию наступит конец.       — Кто-нибудь знает, что ты пришёл сюда?       От прорезавшего тишину голоса Брут вздрогнул, и с губ слетело слишком честное и робкое:       — Н-нет…       Эфемерность потрескалась как тонкая корочка льда над лужей в морозный день. Хватило мига, чтобы увидеть и понять… и Брут отчаянно дёрнулся, сбрасывая руку быстрее, чем она лишила бы его жизни, отшвырнул Бродягу в сторону и поспешно толкнул железную дверь. Заперто. Он попытался ещё раз и ещё… и ещё… Упрямая жестянка не поддавалась, отрезав путь к спасению. Глаза защипало злыми и горячими слезами.       Нет! Он не согласен! Если нужно, он голыми руками задушит изгоя и вырвется отсюда.       Бродяга тем временем пришёл в себя и бросился в атаку не хуже дикой кошки: царапался, кусался, тянул за волосы и одежду. Ножа, однако же, при нём уже не было — возможно, он его просто спрятал. Браслетник старался не отставать, однако он имел катастрофически мало шансов, даже несмотря на регулярные походы в зал. Соперники катались по полу, собрали с него всю пыль, все камешки и выемки, сбили всё, что можно было сбить. В итоге, Бруту нехило прилетело по рёбрам, затем по носу — и заключительным штрихом стал очень неудачный удар под дых, заставивший задохнуться и пустивший перед глазами целый хоровод разноцветных бензиновых кругов.       Снова взъяренный изгой отпинал пленника к стене и навалился сверху, цепко хватая запястья и вынуждая их вытянуть над головой. Пока мог, Брут сопротивлялся, но как только локти оказались чуть выше туловища, здесь ему тоже пришлось постичь неудачу. Бродяга придавил чужие руки к полу так, чтобы между ними встала выходящая из пола и вонзающаяся в плесневелый потолок труба, затем спешно выдернул ремень из своих штанов и грубо намотал эту полоску обработанной кожи на кисти. Сначала вокруг обоих запястий, затем между ними, сделал петлю и затянул концы в убийственно крепкий узел. Без посторонней помощи не выбраться.       Брут бессильно зашипел и забрыкался, надеясь пнуть изгоя ногами и свалить с себя. Тот сжал коленками его бока, упёрся ладоням в грудь и предвкушал, пока бессмысленная борьба с пустым пространством окончательно не изнурит пленника. Застыв, он даже не вытирал бежавшую кровь из носа. В глазах его, блестевших в свете тусклого фонаря, не читалось ничего хорошего. Дождавшись, Бродяга достал из-за пазухи уже знакомый нож и приставил его чуть левее под ребрами:       — Вот здесь твоё сердце и оно остановится, если я так решу.       Умирать Бруту панически не хотелось.       — Я надеюсь, что ты так не решишь. — Увидь его Лия сейчас, трепещущего и покорного, она бы отвернулась, наверное. Жалкое зрелище.       — Почему? Разве твоя жизнь стоит того, чтобы её жить? — Бродяга демонстративно надавил кончиком ножа и на белом пиджаке образовался неприятный разрез, впрочем, пока что безвредный для его хозяина.       Лукавить браслетник не стал:       — Для меня — определённо.       Кончик ножа прошёлся немного вниз, делая дырку в плотной ткани длиннее. Брут сглотнул, дёрнув уже онемевшими руками.       — Почему?       Брут отвечал, Бродяга снова спрашивал «почему?». С каждым вопросом и ответом на пиджаке оставалось всё меньше и меньше целой ткани. Пленник, ощущая непосильное давление на свою нервную систему, безрассудно игнорировал игры с ножом, пытаясь всецело сосредоточиться на разговоре. Получалось из рук вон плохо. Он ощущал на себе обжигающий, почти немигающий взгляд, ему было неуютно от прикосновений жёстких пальцев, конечности протестовали и ломили от напряжения, стиснутые острыми коленками бока ныли. Прыгнувший в крови адреналин капля за каплей растворялся, оставляя взамен только раздражение и всепоглощающую усталость. Однако и сам злобный мальчишка потерял бдительность: не так чутко следил, не так рьяно показывал зубы. Брут, чисто инстинктивно поймав момент, резко согнул колено и наугад пнул изгоя, особо не целясь, а затем также вслепую боднул противника лбом. В ответ прозвучало совершенно растерянное «ох!» (видимо, попало точно куда надо) — и Бродяга стёк на пол рядом, рефлекторно прикрывая пострадавшие части тела.       Браслетник, воодушевленный удавшимся маневром, резво тянул руками в надежде, что можно будет освободить хотя бы одну из…       — Как же вы меня бесите!       Удар в лицо кулаком оказался такой же неприятной неожиданностью, как и фраза. Губы лопнули будто спелая вишня, однако зубы, к величайшему счастью, не посыпались. Только перед лицом запрыгали яркие точки. Брут застонал и стиснул челюсти, ёрзая и недоумевая, откуда в таком тщедушном теле столько сил. Бродяга больше не церемонился, не играл с ножом — напротив, выглядел угрожающе, дышал тяжело и шумно, с острого носа опять закапало красным.       Дальше удары посыпались один за другим: по лицу, в грудь, по животу, по бокам, по бёдрам. Бруту оставалось терпеть и быть благодарным хотя бы за то, что его били всего лишь кулаками, а не тяжёлыми ботинками, от которых можно было не столько синяки получить, сколько кости раздробить к чертям.       Он даже не сразу понял, что всё закончилось. Силы на время покинули его. Эмоции тоже.       — Знаешь, а ведь ты не обычный браслетник, да? Какая-то крутая шишка. Как и твой драгоценный Икар. Этот глупый пёсик нам очень поможет. Крылья! — Голос доносился будто сквозь толстый слой ваты. Бродяга фыркнул. — Глупец! Думает, что это игрушка. Развлечение. И притащил их сюда, для моей сестрицы. Как тебе такое?       Сестрица? Крылья? О чём вообще этот псих толковал?.. Смутные догадки подползали к разуму тёмными щупальцами, принося с собой отголоски чего-то неотвратимого. Если бы у Брута не кружилась голова, если бы он думал чуть быстрее, то озарение пришло бы мгновенно, соединяя причинно-следственными связями в единую логичную цепочку.       — Любишь игрушки? — Брут выплюнул слюну с кровью. Он думал, что происходящее напоминало какой-то сюр. Днём он общался с Лией и сетовал на Икара, который?.. Который приходил в изгойский лагерь не чтобы слушать бардовские байки? Он ходил к сестрице Бродяги? Тогда это многое объясняет, наверное. В сухом остатке сохранилось лишь то, что из-за Икара и его инфантильности он лежал здесь избитый и не знал, доживёт ли до утра. Но ему почему-то… всё равно? — Пора бы взрослеть, волчонок.       Казалось, что Бродяга его снова ударит или взвизгнет что-то гневное и уничижительное в ответ. Но изгой снова начал играться с ножом — видимо, всё никак не мог успокоиться. Он поднял его к лицу Брута и остановил железку у щеки, впиваясь кончиком в кожу. Без злости, без лишних эмоций — парнем двигал исключительно научный интерес, который в свою очередь повлиял на браслетника. Бродяга надавил сильнее и оставил на щеке противно саднящую ранку, затем повёл вниз к уголку губ, вычерчивая длинную линию глубокого пореза. Брут зашипел и попытался отвернуться, но изгой грубо схватил его за подбородок, заставляя держать голову прямо.       — Если будешь дёргаться — я выколю тебе глаза.       От этих слов Брута прошибло холодом, он затих и зажмурился, но вскоре всё равно широко распахнул глаза, не в силах не следить за ножом, уродующим его сейчас. Его напряжённое тело одеревенело и онемело, он даже дышал через раз.       Невозможно.       Невыносимо!       Так быть не должно!       Лезвие тем временем заскользило по шее, обвело кадык и нырнуло между ключиц — набухли первые капли крови на порезах. Кожу запекло и ощутимо защипало. Бродяга с истинным наслаждением резал чужую рубашку — собирал пуговицы словно ягоды в горсть, превращая некогда дорогую ткань в ничего не значащую ветошь на выброс. Неужели она пару часов назад сверкала идеально белым цветом? Даже не верилось.       От холода и страха стучали зубы. Где-то в подкорке разума ещё теплилась надежда на хороший исход, гаснувшая с той же быстротой, с которой он терял свою кровь.       Бродяга исполосовал всю его грудь — вдоль и поперёк, — будто рисовал одну из очень модных сейчас абстрактных картин. Брут дёргался каждый раз, когда ледяное железо касалось его истерзанного тела.       Изгой словно совсем голову потерял. Он оторвался от созерцания изрезанного туловища, покрытого чернеющими в слабом свете разводами, и упёрся своим страшным мутным взглядом в Брута. Исступлённый голубой и охваченный беспокойным страхом зелёный. Бродяга демонстративно поднёс оружие к губам и слизнул кровь с острия, не прерывая контакта — страх в зелёном взгляде превратился в животный ужас — и припал к чужим ранам, собирая солёные капли языком.       Бруту неистово захотелось шарахнуться в сторону или отпихнуть от себя психа, собрав жалкие остатки сил, но он даже не сдвинулся с места. Его завораживала дикость происходящего: будто домашний кролик напоролся на удава и покорно ждал своей участи. Жгучее ощущение опасности билось вместе с жилкой на виске.       — Ш… Что ты делаешь? Прекрати… пожалуйста… — получилось как-то совсем жалко, тихо и просительно. Жуть пробрала до костей, вывернула наизнанку. Бродяга закрыл ему рот ладонью, оставшись к мольбе равнодушным. Он упивался своей властью, мщением, чем угодно — и ему было плевать на чужие страдания, приносившие в этот момент ему непередаваемый кайф, явно читающийся в глазах. Он продолжил резать живую плоть до тех пор, пока брутовы грудь и живот не напомнили одну сплошную сочащуюся рану. Казалось, что кровь везде: ей пропитана земля, она витала в воздухе и чувствовалась тошнотворным железом на языке. Брут задыхался, давился сдавленными криками и стонами боли, сорвал голос.       В конце концов, он мог только хрипеть. На его теле не осталось ни одного живого места.       Однако.       Он ещё жив.       Бродяга очнулся от своего приступа безумной жестокости так же внезапно, как и впал в него. Он расфокусировано посмотрел сначала на свои ладони, все в крови, затем на человека, распростёртого под ним, развязал руки, вернув ремень, и торопливо поднялся на ноги. На его лице читалась смесь тревоги и упрямого удовлетворения вопреки последствиям.       Вытерев нож об остатки пиджака, изгой открыл дверь и потушил фонарь, потом подошёл к браслетнику, пнул его ногой, прошипев на прощание:       — Если ты сейчас не сдохнешь и я тебя увижу снова — точно убью.       И он ушёл.       Брут не помнил, как нашёл в себе силы хотя бы пошевелиться. Не помнил, как нашёл силы встать. Не помнил, как нашёл силы уйти из проклятого полуподвала — теперь к витавшим ароматам в нём примешался тяжёлый запах крови.       В голове шумело, ноги держали с трудом, но Брут шёл сквозь лес до тропы. На бледном лице гуляла ломанная, кривая и насмешливая улыбка. Нетвёрдой поступью он возвращался домой, в сити под безопасным куполом, с неявственно рябящим голубоватым небом и механическим голосом Телезвезды. Родной Полис, где самое страшное, что могло произойти — это вероятность не успеть в сроки дедлайна.       На границе города, где ловила связь, браслет заботливо впрыснул в вены обезболивающее и снотворное, сыграв с его хозяином злую шутку — и вконец обессиленный, Брут потерял сознание.       Последним, что он вспомнил перед тем, как окончательно отключиться, была брошенная фраза Лии: «А-а-а, это ты…».