Сбудешься?

      — Знаешь, Юнги-хен, мы столько с тобой знакомы, в отношениях почти что два года, но я никогда не рисовал тебя, — парень поднял голову с плеча старшего и посмотрел на него.       — Чонгук, у тебя и без этого много работы, разве не так? Зачем переводить на меня краску? — ответил, мягко улыбнувшись, Юнги.       — Ничего не переводить! Ты самый прекрасный человек для меня. И я хочу тебя нарисовать, — Чонгук закончил речь поцелуем в щеку, чем заставил Юнги тихо посмеяться.       — Хорошо, но краски тебе куплю я.       Под ребрами — фиалки. Нежные и невинные. Юнги смотрит на Чонгука и видит в нем целый мир. Он видит нарисованные им миры, гербарии в толстых книжках с чердака; он видит иллюстрации в детских книгах, узоры на своей коже, которые вырисовывает иногда на его коже Чонгук пальцами. О нем все песни о любви и мелодии скрипки, все переборы струн и звуки клавиш.       Но фиалки. Достоинство и скромность. И Юнги вновь и вновь смотрит на этого парня, а сердце пропускает удар за ударом. Чонгук не его соулмейт. Они оба это знают. Но не знают людей, что на самом деле предназначены им судьбой.       Думает ли об этом Юнги? Да. Думает ли об этом Чонгук? Несомненно. И говорили про это неоднократно. Юнги говорил о том, что человек он не самый приятный, что рано или поздно Чонгук встретит своего истинного и станет счастливее. Младший всегда улыбался на эти разговоры, сплетал их пальцы и дарил мягкий поцелуй в висок. Будто прикосновение лепестков фиалок.

***

      Аромат льняного масла в магазине товаров для творчества пророчит нечто неподдельно прочное и вечное. Краски, кисти, мастихины — все то, что оставляет следы на холстах наших жизней. И мы художники.       Чонгук перебирает тюбик за тюбиком, банку за банкой. Он сравнивает акрил с цветом волос Юнги, смеется, когда тот бурчит на холодную упаковку красок, которой младший случайно докоснулся до его лба.       Кивнув очередной баночке, Чонгук поворачивается снова к старшему:       — Вроде бы это все, что мне было нужно.       — Давай возьмем тебе что-нибудь еще? Кисти, или, может, тебе нужны грифели? — Юнги улыбнулся: парень никогда и не мог подумать, что наравне с нотами будет знать предметы, необходимые художнику. Чонгук не успел даже и ответить, как старший его перебил, — ну же, посмотри еще что-нибудь, а я пойду поищу нотные тетради, — младший неловко улыбается, но все же идет смотреть кисти.       И вот Юнги держит в руках обычную белую нотную тетрадь, стоит у стенда с ежедневниками, блокнотами, пересматривает все, да и в целом крайне критичен к выбору. Ему нужна вещь, словно похожая на него: под надежной твердой обложкой белоснежные строгие листы, на которых могут прятаться самые нежные мелодии, но все это запрятано под крепким переплетом. Но Юнги видит тонкие листы, скрепленные двумя скрепками или же ненадежной пружиной. Так дешево и глупо.       — Могу я вам чем-то помочь? — молодой человек подошел к Юнги. Он мягко улыбнулся клиенту.       — Да, было бы неплохо… Можете, пожалуйста, помочь найти ежедневник? — Юнги перечисляет необходимые ему параметры, отмечая, что звучит как больной перфекционист. Консультант же, прокручивая на пальце серебряное кольцо с изображением «Звездной ночи» Винсента Ван Гога, внимательно слушал.       — Да, я понял вас, — юноша снова дружелюбно улыбнулся, присел и начал откладывать варианты, которые могут подойти клиенту. Но куча блокнотов вскоре начала клониться к полу. Парни, заметив это, синхронно подставили руки в попытке поймать ежедневники.       Их руки соприкоснулись. Невидимые искры от кончиков пальцев побежали по предплечью и дальше к шее, оседая комом в горле. Блокноты падают на пол, а парни смотрят друг на друга.       Консультант тряхнул головой.       — Извините, пожалуйста, — тихо сказал он, опускаясь на корточки и начиная собирать упавшие товары. Юнги так и не может пошевелиться. Он стоит и смотрит на незнакомца, не понимает вообще что делать дальше.       — Ты в порядке? — звучит позади родной голос. Юнги оборачивается, но так ничего и не говорит. Увидев упавшие блокноты, Чонгук принялся помогать их собирать.       — Да что Вы, не надо, — сказал побледневший консультант.       — Да ничего страшного, со всеми бывает, — ответил Чонгук юноше, улыбнувшись.       Но вот то, что только что произошло с Юнги, точно бывает не со всеми.

***

      Солнечные зайчики гуляют по комнате, отражаются в стаканчике для кистей, на стеклянной палитре. Юнги сидит неподвижно перед Чонгуком, пока тот напряженно наносит первые мазки на холст.       — Ты столько видишь меня каждый день, тебе пора рисовать уже меня по памяти, зачем мне здесь сидеть? Это смущает меня, — сказал старший, тихо посмеявшись в попытке разрядить атмосферу.       — Я не сильно разговорчив в работе. Так что, продолжай красиво сидеть и не говор чего-то, что предполагает мой ответ, — достаточно монотонно сказал Чонгук. Это заставило Юнги улыбнуться. Да, возможно, для кого-то это звучит грубо, но сосредоточенность младшего селила в его голове множество мыслей. О том, как он красив, как прекрасен, когда занимается тем, что любит. Да и все мысли Юнги о Чонгуке сводились к любви в том или ином проявлении.       Но мастихин снял слой этих мыслей с холста разума Юнги. Им тут же был нанесен грубый мазок грязно-фиолетового цвета. В нем безупречный желтый звезд в ночи, синий цвет с картины Ван Гога, смешанный с красной болью и серой тоской. И его не убрать. Нельзя убрать того, что дано тебе судьбой. Выбросить, сжечь, разрубить, но это только нелепые прятки от самого себя.       Я закончил, — выдернул Чонгук старшего из мыслей, — ну, как закончил. Возможно, я добавлю какие-то детали, но сейчас это все, — Юнги пропускает все мимо ушей. Он думает о том, как долго был погружен в свои мысли.       Заметив задумчивость старшего, Чонгук аккуратно спросил:       — Юнги-хен, все в порядке?       — А? Да, конечно, — он мягко улыбнулся, вставая со стула и подходя к сидящему перед мольбертом Чонгуку.       Юнги мягко обнимает младшего за плечи, целует в макушку. После чего поднимает глаза на картину.       Красота. Белоснежная рубашка, скрывающая часть черной водолазки. Белоснежная кожа и темные волосы, в которых запутались солнце и фиалки.       Глупые фиалки. Они уже не ярко-фиолетовые в глазах Юнги. Они вырваны из его легких. На них осел пепел мыслей. Грязные, грязные фиалки. О их нежные лепестки так и хочется потушить бычок, причинив самому себе боль. Но не хочется трогать фиалки души младшего, воистину непорочные и чистые.       Юнги крепче обнимает Чонгука.       — Это очень красиво, — шепчет он, целуя младшего в висок.