Сбудешься?

      — Гукки, что ты будешь делать, если я найду своего соулмейта? — парни сидели на диване в обнимку. Юнги мягко погладил большим пальцем талию юноши и посмотрел на него, ожидая ответ.       — Хен, мы много раз с тобой это обсуждали, — сказал Чонгук, аккуратно перехватив ладонь старшего и развернувшись к нему. — Твое счастье для меня важнее всего. И я уверен в своих чувствах к тебе. Но если этот кто-то станет тебе ближе, чем я, то я отпущу тебя без криков «ты мне обещал!». Ты прекрасный человек и заслуживаешь всего прекрасного, а я не смею встать поперек твоего счастья.       — Уж не знаю, чего я заслуживаю или нет, но такого замечательного парня, как ты, — точно нет, — Чонгук ткнул локтем старшего в бок, заставив того тихо посмеяться. — Ладно-ладно. Но это не отменяет того факта, что ты замечательный, — почти промурчал Юнги, крепче обнимая младшего.       В эту секунду они и есть соулмейты друг друга. Их мысли — в унисон, мечты — синонимы. Но для судьбы они все еще контекстные антонимы, потому что противоположны только для нее.       И этот момент хочется залить эпоксидной смолой, поместить в вакуум между двух стекл, сфотографировать и подробно описать. И все это под сургучную печать с их инициалами. И нет других людей, от которых разряды тока, дрожь и страх. Только уют и любовь. И ничего больше.       Но в голове Юнги — звук падающих книг, вихри «Звездной ночи» и тоскливый желтый, покрывавший стены комнаты Раскольникова. И никуда от этого не убежать. Единственный дом — объятья Чонгука, но и те рождают в легких сковывающие желтые гиацинты. Они прячут в свою клетку сердце, забивают бронхи. Недоумение. Недоверие. К кому? Судьбе? Чонгуку? Тому консультанту? Нет. К себе.       К себе, ведь он сомневается. Обнимает самого родного человека и сомневается. Пойти в магазин, найти консультанта? А не будет ли это глупостью? Ошибкой? Почему он вообще думает о том парне так много? Может, это знак? А что за знак? Вопрос, бесконечность? А, может, деление на нуль? Или обычная отметка-флажок на карте жизни? Вот поэтому и желтые гиацинты. Недоумение. Недоверие.

***

      — Ты встретил кого?!       Соулмейта, — сказал Юнги, мешая сахар в чашке с кофе с поддельным спокойствием. Сохраняя невозмутимость лица, он отпустил чайную ложку и убрал руки на колени, нервно сминая ткань брюк. — Соулмейта, Хосок. Мне стоит говорить перевод этого термина или сам знаешь?       — Не стоит, знаю, — выдохнул младший, переведя взгляд на окно. После некоторой паузы, он продолжил. — Хен, но что ты будешь делать…       — С Чонгуком? — Хосок нерешительно кивнул. — Не глупи. Я люблю его. Я не верю в соулмейтов. Думаю, это все пережиток прошлого, — но пальцы Юнги так не думали. Они скручивали ткань брюк, щипали его ноги. Эти неосознанные самоповреждения лишь попытка отвлечься от настоящих мыслей.       — Ты даже не собираешься, ну… Поговорить с ним?       — Я не вижу в этом смысла, Хо, — сказал Юнги, сцепляя пальцы в замок и откидываясь на кресло. — Бросить все то, что делает меня счастливым, ради человека, который типа предназначен мне судьбой? Это даже звучит бредово, — но пальцы парня все еще перекручиваются, заламываются, издают звонкий хруст, неслышимый за музыкой и разговорами.       — Ну если судьба предоставляет тебе человека, может, это не просто так? — Хосок шумно выдыхает. — Может, стоит хотя бы попробовать поговорить?       — Скажи мне, о чем? О том, что я уже долго состою в отношениях с парнем и люблю его? О том, что думаю сделать ему предложение? Или о том, каким дерьмом я считаю соулмейтство в принципе? — Юн выпалил это на одном дыхании, придвигаясь к столу и повышая голос. Затем он тряхнул головой и посмотрел вниз на свои ладони. — Ладно, прости. Думаю, я погорячился. Разве ты в чем-то виноват?       — Ты тоже ни в чем не виноват, хен. Я понимаю твое замешательство, — Хосок сделал глоток кофе и снова перевел взгляд на окно, всматриваясь в отражение озадаченного Юнги, перед которым стоял самый сложный выбор в его жизни.

***

      Желтые гиацинты заливаются пурпуром. Дорогим и возвышенным знаком судьбы. Но и он превращается в грязный, липкий фиолетовый, что отражает свет бензиновыми токсичными разводами. И он разъедает все живое, прилипает к сердцу, а то, обезумев, частыми ударами стряхивает грязь. И от этого не уйти, не сбежать. Гиацинты кричат: «Забудь!». Но ноги снова приносят сюда.       Белые стеллажи, красочные товары для творчества. Юнги оборачивается, ищет чьи-то спутанные волосы, которые напоминают приевшиеся уже за это время вихри «Звездной ночи». Почему приевшиеся? Да потому что в его голове сплошной вихрь. Кроваво-пурпурный.       И все вокруг такое же. Все вокруг в его глазах мерцает королевским фиолетовым. От того и мерзким.       Юнги задумчиво перебирает кисти, хосты, мастихины. Он видит пенал, что может понравиться Чонгуку, и вспоминает про него. Пушистые волосы сквозь пальцы, сухие из-за масляных красок ладони, добрые глаза, обрамленные длинными ресницами. Ненависть к самому себе съедает изнутри, катализирует едкий пурпур.       Юнги берет в руки пенал и испытывает стыд за то, что стоит сейчас здесь. В ушах звон, перед глазами — круги. Он медлит, но, не оборачиваясь, идет с пеналом на кассу. Юнги кажется, что он давно не делал Чонгуку сюрпризов. И сейчас он будто извиняется. Но перед кем? Перед Чонгуком? Или перед собой?       Парень кладет на кассу предмет и достает из кармана телефон для оплаты. Он переводит взгляд на кассира и замирает. Большие глаза, тонкие пальцы и все вихри, вихри…       И эти глаза смотрят в упор. Эти тонкие пальцы держат пенал. И их обладатель хмыкает, пробивая товар. Парень вновь кладет его на кассу, разворачивает терминал к Юнги, а тот прикладывает к нему свой телефон.       — Молодой человек, а Вы заняты сегодня вечером? Думаю, нам есть, о чем поговорить.