Сбудешься?

      Парень сидит на стуле с высокой спинкой, закинув ногу на ногу. Его руки скрещены на груди, вокруг — звуки джаза, разговоров, звенящей посуды. Юноша подергивает ногой, смотрит то вниз, то на окно, будто за ним происходит что-то необычайно интересное. Уж точно интереснее сидящего напротив парня, сложившего ладони на колени.       — Ну и что скажешь?       — А почему я? Это ты меня сюда позвал.       И снова тишина, заполняемая привычным рэгтаймом. И мысли, как и мелодия, рваные, не совпадают с течением времени. А сердце так и танцует под него, отбивает ударами чечетку, какой бы приевшейся ни была метафора.       — Ну и… Как тебя зовут?       — Ну да, самое время это спросить, — хмыкнул незнакомец. — Тэхен. Ким Тэхен. Мог бы уж и на бейджике прочитать.       — Знаешь ли, тогда я даже и не думал об этом.       И снова повисло тягучее молчание. О чем им говорить? Непонятно. Юнги видит этого человека второй раз в своей жизни и искренне не понимает, как его занесло в это вот все.       — Слушай, я думал, ты тоже скажешь мне свое имя.       — Ты не спрашивал.       — А теперь спрашиваю.       — Юнги. Мин Юнги, — ответил парень на манер младшего.       — Какой-то пассивно-агрессивный разговорчик, — хмыкает Тэхен, откидываясь на спинку стула. — Я могу тебе не нравиться, но давай хотя бы решим с тем, что делаем дальше? Согласись, глупая ситуация.       — Да, пожалуй, очень глупая.       В волосах Тэхена заблудившийся ветер, на среднем пальце — все еще кольцо, изображающее вихри «Звездной ночи». И все такое спутанное, закрученное, что поверить в происходящее невозможно.       И кровавый амариллис путается в волосах сидящего напротив юноши. Его лепестки до безумия нежны, а сам цветок пышен и строен. И пальцы тянутся, чтобы коснуться этого произведения искусства, но что-то обрывается внутри.       — Сегодня я покупал подарок своему парню.       Амариллисы подобны терновому венцу. В них нет надежды. В них кровь. Лишь кипящая кровь прекрасного юноши, кого-то вроде Нарцисса.       А Нарцисс погибает, теряя любую надежду. Нарцисс прекрасен, но люди бегут от его красоты. Он и сам прогоняет их, не давая и шанса. Нарцисс одинок. И окружают его после смерти только те же стройные и строгие нарциссы, пристально глядящие на него своими желтыми глазами из-под белых ресниц.       — Я понял тебя, можешь не продолжать, — после минутного смятения сказал Техен, приподняв уголки губ.       Как там говорят? Корми своих демонов по расписанию? Тэхену больше нравится поливать нарциссы.

***

      Юнги заходит в комнату, окутанную полутьмой. Свет уличных фонарей бежит по стенам, оседает на смятой постели. На кровати лежит Чонгук, листает, скорее всего, ленту твиттера. Юнги улыбается и тихо идет к юноше. Младший, в свою очередь, поднимает на него глаза.       — Привет, хен.       — Привет, — ответил он, улыбнувшись и наклоняясь, чтобы коротко поцеловать Чонгука. И в этом секундном прикосновении — трепет бабочек, тепло апрельского ветра, обрывавшего лепестки вишни в день их знакомства.       — Как ты? Как прошел твой день? — спросил младший, пока Юнги шел к шкафу, на ходу стягивая худи. И этот вопрос застал его врасплох, заставив несколько секунд смотреть на предмет одежды в руках. После этого он натянуто улыбнулся и развернулся к юноше. — Ничего особенного, я просто устал.       — Тогда скорее иди ко мне в объятия на подзарядку! — произнес Чонгук, улыбаясь и протягивая Юнги руки.       Старший засмеялся:       — Ну погоди, не лягу же я на кровать в уличной одежде.       И в голове фейерверки, звонкий смех, из-за чего улыбка непроизвольно появляется на губах. А в душе — обычные ромашки распускаются. Прямо под сердцем. Невинные и чистые. И Юнги, улыбаясь, достает из рюкзака пенал и прячет его за спину, присаживается на край кровати, включая светильник.       — Ой, ну зачем так ярко-то? Ты бы хоть предупредил, — пробурчал Чонгук, жмурясь, чем заставил старшего в очередной раз рассмеяться.       — Прости, больше так не буду. А вообще, у меня есть для тебя небольшой подарок.       — Брелок с мышкой-сосиской?       — Нет, но теперь я знаю, что дарить тебе в следующий раз, — ответил Юнги, стараясь не сорваться вновь на безудержный смех. — У твоего пенала вроде бы порвалась резинка, и… Я не знаю, насколько тебе будет удобен этот, но, надеюсь, тебе понравится, — смущенно скороговоркой проговорил старший, протягивая пенал-скрутку Чонгуку. Тот улыбнулся, положил пенал рядом с собой и обнял Юнги, осыпая щеки парня поцелуями.       — Спасибо! — Чонгук обвил ногами старшего и положил голову ему на плечо.       — Ты даже не посмотрел. С чего такая уверенность, что тебе он понравится? Вдруг в нем мертвый таракан? — издав смешок, сказал Юнги.       — Даже если бы ты подарил мне мертвого таракана, то я привязал бы к нему нитку, ходил с ним гулять, а также говорил, что мы с тобой решили завести домашнего питомца, — ответил Чонгук, щекоча бока старшего.       — Ладно, понял, мертвых тараканов не дарить, а то вместе попадем в сумасшедший дом, — заливаясь смехом, сказал Юнги.       — Но зато вместе! — младший многозначительно поднял вверх указательный палец, всем своим видом показывая, что вот она, истина! И все же Чонгук отодвинулся от Юнги, взяв в руки пенал. Он с улыбкой изучал его, открывал, всматривался в каждый шов, засыпая благодарностями старшего и комплиментами подарок. И Юнги аккуратно обнял восторженного парня за талию, мягко целуя в щеку. Весь его мир — в руках. Ведь Чонгук и есть его мир.       И, лежа с ним в постели, перебирая шелковые волосы, он не мог не думать о встрече с Тэхеном. Юнги не почувствовал отторжения, но также не почувствовал и никакого притяжения. Под ребрами только тягучее смятение, не позволяющее вздохнуть полной грудью. Он смотрит на Чонгука, что только задремал, убирает падающие на лоб пряди. А пальцы хотят разорвать самому себе грудную клетку, выпустить всю душевную слякоть, расползающуюся по телу мерзкой прохладой.       В голове сплошные амариллисы и нарциссы. Красивые, но опошленные уже самим Юнги. Они заливают кроваво-красным просторы, а белые звезды нарциссов распускаются на этом бардовом полотне.       Но в сердце — ромашки. И их не смогут вытеснить другие цветы.