Он любил её

Щёлкнула ручка, открывая дверь в комнату. Андреа чуть повернула голову, чтобы бросить взгляд на вошедшего человека, и тут же отвернулась. Ведь он как-то совершенно внезапно превратился в чужака. — Ты не против? — спросил Эдриан, замирая на пороге. — Нет, — ответила Андреа. Она хотела добавить что-то ещё, саркастичное и хлёсткое, но прикусила язык. Эдриан закрыл дверь. На пару секунд в комнате воцарилась тишина, прерванная затем звуком шагов. Он медленно подошёл к кровати и опустился на дальний край. Матрас под спиной Андреа чуть прогнулся и расправился вновь: видимо, он лёг, но не рядом, а сохраняя расстояние между ними, замечая её выпущенные шипы. Андреа даже не посмотрела в его сторону, продолжая скользить взглядом по потолку, уже изученному вдоль и поперёк. — Что же получается, — она начала рассуждать вслух спокойным голосом, растягивая слова, пытаясь отстраниться и побыть зрителем, а не центральным героем истории, — Значит, я Артемида. Вокруг ещё боги, химеры, Цербер — полный набор. Что-то ещё? — Ещё много чего, — голос Эдриана донёсся сбоку. — Не спеши пока, дай себе время. — Да, ещё много чего вы от меня скрывали все эти годы, — не сдержалась она, и её слова были отравлены обидой, которая копилась весь вечер, перемешиваясь с шоком от происходящего. — Прости за это. — И это всё? Ты не собирался мне говорить? Притворялся бы и дальше, что все мы люди? — Не собирался. Андреа стиснула зубы, с трудом сохраняя хладнокровие. Она же теперь богиня, разве богиням положено поддаваться какой-то никчёмной, примитивной человеческой обиде? Судя по тому, как кипела её кровь, видимо, положено. Она успокаивала себя, повторяла как мантру весь этот вечер, что у Эдриана должна быть веская причина так с ней поступить. Какое-нибудь проклятие или божественный баг во вселенной, такой, что миры бы столкнулись и планета взорвалась, если б она узнала правду. А выходит — никакой причины не было. Он просто так решил. Память покорно подкинула воспоминания — как иллюстрации к тому, почему всё разломалось год назад. Между ними стеной стояла эта непоколебимая уверенность, что он знает, как должно быть, как лучше, как надо. Всё медленно трескалось под гнётом его решений, в суть которых он никого не посвящал и которые ничто не могло изменить. Иногда становилось нечем дышать под его тяжёлым, сосредоточенным взглядом, не терпящим возражений. Ей хотелось закричать, заплакать, кинуть что-нибудь в стену. Вдохнуть, наконец, полной грудью. Как сейчас. Она обхватила себя руками, почувствовав себя вовсе не богиней, а крошечным, слабым человечком, выброшенным в зной пустыни или на арктический лёд, и предоставленным самому себе. — Ты думаешь… Ты считаешь, что вправе решать за меня? Её голос прозвучал в тишине комнаты и затух. Ответа не последовало. Справа — ровное, глубокое дыхание, ни на йоту не сбившееся. Как будто ему было всё равно. Секунды сменяли друг друга, и его молчание всё больше напоминало безразличие. Она повторила ещё раз на этот раз громче, но пытаясь сохранить ровный голос и не сорваться на тон выше: — Ты считаешь. Что вправе. Решать за меня? — на последнем слове её губа всё-таки задрожала от едва сдерживаемой горечи. — Не вправе. Но выбирать всё равно бы пришлось. Я выбрал. — Как ты вообще… говоришь это так спокойно?! — Проблемы сами собой не решаются, Андреа. Между тем, чтобы вывалить на тебя груз сведений, которые могли — и теперь могут — сломать тебе жизнь, и тем, чтобы не тащить тебя в этот хаос, я выбрал второе. И сделал бы то же самое снова. Андреа сморгнула слёзы, тяжёлые в уголках глаз. Что бы она сделала на его месте? Хотелось верить — была бы честной: рассказала всё как есть, дала право выбирать. Но это мысли того, кто находится по другую сторону. А правда была в том, что она не знала, вообще понятия не имела, что сделала бы на его месте. Нашла бы в себе смелость хоть на что-то? Голос Эдриана снова прорезал тишину: — Мир не черно-белый. Ни у кого нет верных ответов, как видишь, даже у богов. Я поступил так, как показалось правильным по отношению к тебе. Андреа вздрогнула и повернула голову. Эдриан лежал рядом, смотря на потолок немигающим взглядом и закинув руки за голову. На его переносице залегла морщинка, пальцы отбивали рваный, едва слышный ритм по изголовью кровати. Теперь она вспомнила, как вернулась обратно к нему, и почему вновь оказалась в его объятиях. Потому что он ошибался, но всегда хотел поступать правильно. Он злился, раздражался, переживал, отчаивался — вовсе не по-божественному — но она слышала его твёрдый голос, видела его уверенный взгляд, обращённый на неё, чувствовала кольцо рук, защищающих, успокаивающих, баюкающих. И иногда — прерывистый стук пальцев по какой-нибудь поверхности, как сейчас. Потому что у него не было верных ответов, но он всегда ставил её на первое место. Она подвинулась и коснулась его мизинца, в наивном детском жесте, признающем ценность человеческих отношений важнее собственной правоты. Эдриан повернул голову к ней и дотронулся кончиками пальцев до её руки. Она сглотнула, не отводя взгляда, и сказала: — Я тебя не простила. Просто чтобы ты знал. — Я знаю. Он погладил её ладонь ещё несколько раз, едва касаясь кожи, потом отстранился и встал. Провёл рукой по волосам и сказал: — Тебе нужно выспаться. На тебя столько всего свалилось сегодня. Андреа всё ещё висела где-то между злостью и слезами, гневом и разочарованием, в ней всё ещё сидела колкая обида. Но когда Эдриан развернулся к ней спиной, подошёл к двери и уже взялся за ручку, она просто не могла не сказать: — Останься, — и добавить, — давай спать. Только выключи свет. Щёлкнул выключатель, и комната погрузилась во тьму. Андреа выдохнула, опуская плечи и расслабляя напряжённые мышцы. Стянула резинку с волос, мельком взглянула на луну, висящую за окном, и сказала усталым голосом: — Завтра тяжёлый день.