Почему, скажи мне, папочка?

С того дня всё изменилось. Дни начали повторяться друг за другом, было огромным везением, если Генри не узнавал новое заклинание от отца... Не самым приятным способом. Шли года. Война всё также продолжалась. Всех без исключения людей, принадлежащих к клану тьмы, считали жестокими, сумасшедшими, неправильными, и Генри не стал исключением. Как бы он не старался показать, что он не так уж плох, и у него принадлежность есть ещё и к клану времени, друзей ему завести не удалось. Изменения во внешности постигли не только в плане многочисленных синяков, ран, шрамов, гематом. Он начал замечать что-то странное с собой. Его кожа будто бы начала становиться розовее, а вместе с ними и бордовые волосы начали приобретать точно такой же оттенок. Для него это было... Крайне странно. Единственным спасением от этого безумия, для подрастающего парня, стала одна вещь, которую он заметил; он может создавать маленьких тёмных паучков. Правда, он на протяжении месяца не понимал этого, да и, восемь лапок лишь минуту были с своим создателем, а затем уползали. Одна хорошая нота. Генри Миллер, единственный сын библиотекаря Чарльза, достигает четырнадцати лет. Парень уже совсем и не помнит, когда называл этого человека папой, отцом. Он называл его по имени, без доли уважения. С возрастом, начал делать это даже с мелким отвращением, дерзостью. Возраст уже вполне сознательный, и он всё думает, почему же его так ненавидит его отец? За что? Почему избивает, применяет запретные заклинания, что причиняют Генри боль? Один раз, он решил спросить. Мужчина в очках сидел в своём кабинете. В его руках был старый роман, на столе рядом две бутылки алкоголя. После того, как библиотеку почти никто не посещает, Чарльз начал выпивать, и в нетрезвом состоянии срываться на сына. Генри практиковался с заклинаниями у себя в комнате. Даже не смотря на то, что сейчас утро, парень тренирует сам себя, едва проходит пятнадцать минут с момента, как он проснулся. С одной стороны, ему это очень и очень интересно, но с другой стороны, надоедает. Да и, последние несколько дней его терзает мысль о том, чтобы подойти к Чарльзу и спросить, почему он к ему так относится, и что же всё-таки произошло с его матерью. Он, чёрт дери, даже не знает её имени! Посидев ещё немного у себя в комнате, Генри отложил книгу на кровать, а сам поднялся на ноги. Быстро покинул комнату, и страх научил крупного по телосложению парнишу передвигаться бесшумно. Пару шагов к кабинету отца. По спине табуном пробежали мурашки, а в голове промелькнула мысль, а может, не стоит этого делать? Но он всё равно дрожащей рукой стучит в дверь, после чего открывая её и заглядывает в комнату. — Чарльз? — у парня сломался голос. В четырнадцать лет он уже вполне низкий, глубокий, но с родителем он говорит испугано. На розовое лицо было обращено внимание нетрезвого человека. Его отец хмурый, и морщинка на переносице приподнимает очки. Взгляд его не добрый, но сквозь зубы слышится недовольное, — Чего тебе? Генри сглатывает образовавшийся от страха в горле ком, глоток слюны не помогает, и он быстро проходит в комнату, стоя у порога, но закрывая дверь. Вдох, выдох, спокойно! — Я... Хотел просто поговорить, — парень отвёл взгляд, будто бы что-то в тусклой, мрачноватой комнате привлекло внимание его зелёных глаз, — Почему ты часто сравниваешь меня с мамой, но говоришь, что ненавидишь меня за это? При этом про маму говоришь, что она была чудесной? Повисла тишь. Лишь едва слышно потрескивал светильник на столе. — Как звали мою маму? Могу ли я узнать хотя бы это? — тихим голосом нарушил безмолвие длиною в десять секунд, Генри. И снова тишина. У парня вновь табун мурашек пробежал по коже, особо хорошо он это почувствовал, когда посмотрел на выжидающего, но уже явно злого отца. — Чарльз..? На Генри встал человек. Кудрявые бордовые волосы Чарльза, а точнее, их кончики, начали приобретать другой оттенок, крайне быстро, и крайне насыщено. Парниша начал подрагивать. Он осмотрелся, и его глазницы открылись на столько, насколько это вообще возможно, а зрачки сузились; на него надвигается тьма. Снова дымок, который уже обжигает кожу ладоней. — Никогда, слышишь, никогда ты не посмеешь задавать такие вопросы мне! — резко начал монолог Чарльз, — Ты только посмотри на себя, маленькое ничтожество! Ты урод и внешне и внутри! Его сын даже не может съёжиться от страха, а лишь тихо всхлипывает от нарастающей боли в руках и груди. Но боль в груди в этот раз куда сильнее, будто что-то рвёт кожу и плоть. Что же именно - этого уже Генри узнать не в состоянии. Перед тем, как в очередной раз потерять сознание от потери крови и сильной боли, он шепчет. — Почему, скажи мне, папочка?