Стрелы степных владык

      Из событий, последовавших за возвращением Модэ в ставку шаньюя, Гийюю запомнились растерянная суета и страх людей, речь, которую держал перед ними повелитель, отрубленные головы тех немногих, кто попытался протестовать.       Сигнальные стрелы повелитель не применял — хватило людского страха и быстрых, чётких действий военачальников Модэ. Служители богов могли бы поднять голос против отцеубийцы, но им запечатали уста щедрые дары и вид готовых на всё воинов. Яньчжи Сарнай и её сына не выпускали из их юрты, окружив её двойным кольцом охраны. Модэ сказал Гийюю, что тот головой отвечает за них.       Из ставки к охотящимся князьям помчались вестники, и вскоре главы родов явились на Совет. Прибыл и князь Басан, ведь ему сообщили, что от его благоразумия зависят жизни его дочери Сарнай и внука. Басан и его сторонники на Совете оказались в меньшинстве. Поглядев на отчаянных воинов Модэ, на ледяные глаза молодого шаньюя, большинство предводителей родов поостереглись противиться ему.       Сжимая копьё, Гийюй стоял у входа в белой юрте правителя и наблюдал за Советом. Родич Модэ по матери, глава рода Хуянь почтительно приветствовал молодого шаньюя и выразил надежду на то, что теперь хунну воспрянут и вернут себе всё несправедливо отобранное у них врагами.       Сидя перед князьями, Модэ повторил им то, что говорил воинам: «Мы вернём себе Ордос». Глаза предводителей заблестели — князьям предлагали то, о чём они давно мечтали. Они благосклонно выслушали длинную речь седовласого Пуну. Уважаемый государственный судья провозгласил Модэ «возведенным на престол Небом великим шаньюем», и тот невозмутимо принял пышный титул.       Совет завершился так, как многие и предполагали — Модэ во всеуслышание обвинил князя Басана в отравлении своей матери и приказал взять его под стражу. Государственный судья взялся за расследование преступления. На это по обычаю отводилось не больше десяти дней, а Пуну управился за несколько часов.       Разбирательство проходило на окраине ставки шаньюя, у специально разожжённого костра. Гийюй стоял там среди воинов, смотрел на благообразное, с виду бесстрастное лицо дяди и думал, что прежде не догадывался о том, насколько сильно тот ненавидит главу рода Лань. Два сильных и знатнейших рода, Лань и Сюйбу, издавна соперничали, а теперь предводитель Сюйбу торжествовал. Вспомнив несчастную Жаргал, Гийюй понял, что дядя никогда не разрешил бы ему жениться на девушке из рода Лань, даже если бы её не выдали замуж за повелителя.       Когда голые ноги связанного Басана сунули в костёр, он быстро признался в том, что пытался убить Модэ и приказал отравить яньчжи Навчин, первую жену Туманя. Но даже когда его ступни превратились в чёрные головёшки, охрипший от крика, побагровевший, обделавшийся от боли Басан упорствовал, отрицал то, что в преступлении были замешаны его дочь, сыновья или другие родичи. Он взял всю вину на себя. Видно и впрямь очень любил своих детей.       С упрямством обречённого судья ничего не смог поделать. Пуну вынес приговор и приказал отрубить голову Басану, но преследовать его детей оснований не было. Старшие сыновья Басана, сжав зубы, смирились с тем, что ничего поделать не могут — их отец признался в преступлении, а мстить за казнённого по закону нельзя. Лишь самый младший сын, шестнадцатилетний юноша, кинулся с мечом на Пуну. Его пристрелили на месте: поднявших оружие на судью наказывали смертью.       Новый глава рода Лань склонил голову перед молодым шаньюем, признавая его власть. Теперь люди задавались вопросом, как Модэ поступит с ненавистной мачехой и младшим братом.       Гийюю докладывали, что когда Сарнай сообщили о смерти мужа, она упала без чувств. Очнувшись, она долго рыдала, рвалась из юрты, чтобы увидеть тело Туманя — её грубо водворили обратно. Маленький Ушилу просил пропустить его к старшему брату, но стражники оставались непреклонными. Рабыни, приносившие ужин Сарнай с сыном, говорили, что она сидит на постели уже с сухими глазами, крепко прижимая к себе заплаканного мальчика.

***

      Казалось, что пролитая в этот день кровь выплеснулась на закатное небо. Когда длинный утомительный день закончился, а солнце зашло, Модэ впервые выполнил ритуал поклонения луне. У себя в юрте он поужинал, не замечая вкуса пищи, и вышел, встав у входа. Ставку шаньюя по-прежнему усиленно охраняли. Тишину то и дело нарушали голоса стражников, лай собак, пахло дымом костров.       В прежнем становище Модэ псов было меньше. Неужели лиса не сможет к нему прийти из-за собак? Это опасно. Модэ страстно желал увидеть Шенне, но пусть она не рискует собой и не приходит этой ночью.       Молодой шаньюй остался у себя в юрте. Идти к Чечек не хотелось: неловко будет смотреть в чистые глаза жены и, быть может, увидеть в них презрение к отцеубийце. Модэ отдавал себе отчёт в том, что совершил. Да, смерть отца стала искупительной жертвой Великому Небу за будущую удачу в войне. Можно сказать, что Небо избрало Модэ покарать слабого духом, недостойного правителя и принять у него власть, но Тумань был его отцом.       Прежде Модэ ожесточал себя, растравляя саднящие воспоминания: обиды и смерть матери, плен у юэчжей, пренебрежение и потворство Туманя врагам сына. Теперь, когда всё кончилось, Модэ вспоминал редкие моменты из своего раннего детства, как отец брал его на руки и подкидывал вверх. Тот смеющийся мальчуган взлетал к дымнику юрты, зная, что сильные отцовские руки подхватят, не дадут упасть.       «Хорошо, что люди не могут предвидеть будущее», — с горечью подумал Модэ. Отец свернул бы ему шею ещё в колыбели, если бы знал, что всё кончится вот так — свистом стрел и неприметной могилой у соснового леса. А ещё хорошо, что у него самого дочь, а не сын. Милую черноглазую малышку можно качать на коленях, не страшась будущего, ведь дочь не станет претендовать на власть отца. Сыновья у него обязательно родятся. Он станет любить их и постарается воспитать их преданными помощниками, не обижать их, не пренебрегать ими.       Дав себе такую клятву, Модэ подумал о младшем брате. Увы, пока тот жив, враги могут надеяться устранить Модэ и возвести на престол малолетнего послушного Ушилу. Придётся вновь запачкать руки и пожертвовать младшим братишкой ради себя и будущих сыновей.       Из-за дверного полога раздался голос. Модэ позволил войти стражнику, сообщившему, что к шаньюю рвётся какая-то рабыня, якобы с новостями о яньчжи Сарнай.       — Пропусти, — велел Модэ.       В юрту ввели худую девчонку лет тринадцати-четырнадцати. Она упала на колени, а когда подняла голову, Модэ пробрала дрожь возбуждения — с грязного лица девчонки на него смотрели такие знакомые, отливающие зеленью глаза. Он велел стражнику выйти.       Девчонка поднялась с колен плавным движением. Такую грацию хищного зверя нельзя было спутать ни с чем, и Модэ шагнул к гостье со словами:       — Любимая! Хорошо, что ты пришла в этом облике. Собаки здесь злые.       У него на глазах девчонка стала выше ростом, округлилась в груди и бедрах, её грязная одежда заблистала огненным шёлком. Шенне упала в объятия Модэ. Тот стискивал её, шептал:       — Я боялся за тебя сегодня. Беркуты легко ломают хребты лисицам. Ты такая храбрая, летела, как молния!       — Я решилась на эту игру со смертью ради тебя, любимый, — отвечала ему Шенне. — У нас всё вышло, как задумывалось. Басан мёртв?       — Да, его казнили. Он признался в том, что отравил мою мать.       — А его дети?       — Погиб самый младший сын, глупый мальчишка. Наследник Басана признал мою власть, но за ним придётся следить. Сарнай сидит у себя под стражей.       — Что ты хочешь с ней сделать?       — Она должна умереть, как и её сын.       — Любимый, отдай их мне. Считай, что это награда для меня.       Отстранившись, Модэ посмотрел Шенне в лицо.       — Зачем они тебе?       — Слушай, — и лиса зашептала в ухо любовнику что-то такое, отчего тот хищно усмехнулся.       — Мне нравится, — заметил Модэ. — Так и сделаем.       Выглянув из юрты, он распорядился привести к нему Сарнай. Пока они ждали, Шенне сказала возлюбленному:       — Модэ, только дай слово, что не будешь смотреть, как именно я это проделаю.       Он пообещал.       Сарнай привели, втолкнули в юрту. Модэ велел стражникам уйти, а сам встал у ложа, разглядывая мачеху. Та стояла, гордо подняв голову и смотрела на пасынка. Её фигура начала расплываться, но Сарнай ещё оставалась желанной для мужчин: крутобёдрая, пышногрудая, с величавой осанкой и тонкими чертами лица. Как только она вошла, в юрте повеяло запахом дорогих привозных благовоний, на которые яньчжи не жалела серебра.       Наконец Сарнай прервала молчание, сказав:       — Модэ, скажи, как умер Тумань?       — Его покарало Небо.       — Ты приложил к этому руку?       — Меня избрало Небо, чтобы я выполнил его волю.       Сарнай закрыла руками лицо, и её плечи вздрогнули. Она сумела быстро справиться с собой, опустила руки и произнесла:       — Боги явили свою волю. Раз теперь ты шаньюй, я признаю твою власть. Ты силён, так прояви милосердие ко мне и маленькому Ушилу. Позволь нам уехать к моему брату. Мы не станем досаждать тебе. Ушилу так любит тебя, о Модэ, он всегда будет тебе предан.       Голос Сарнай дрожал, она опустилась на колени и с надеждой заглядывала в лицо Модэ. Тот думал: «Неужели она считает, что я поверю этой лжи?» Глаза мачехи оставались холодными, хотя она и пыталась изобразить смирение, даже воздела в мольбе руки с драгоценными перстнями. Самоцветы блестели в свете горевшего в центре юрты огня. Модэ рассматривал две толстые чёрные косы мачехи, спускающиеся на округлые плечи, её золотые серьги с розовыми жемчужинами, стройную шею, грудь, колыхавшуюся под золотистым шёлком платья, а в это время Сарнай обещала ему обеспечить поддержку своего рода.       — Мои братья любят меня и поддержат тебя, дорогой Модэ, если ты отпустишь меня с сыном в их удел. Я успокою их, — тут мачеха запнулась.       Ей уже рассказали о казни отца, а теперь она вынуждена лебезить перед тем, кто послал Басана на муки и смерть. Лживые речи надоели Модэ, и он резко сказал:       — Ты сделаешь всё, что обещала. А сейчас помолчи немного.       Сарнай удивлённо округлила глаза, когда из тёмного угла юрты выскользнула гибкая женская фигура в алом шёлке. Шенне взмахнула рукой, и глаза Сарнай остекленели. Лиса провела пальцами по щеке Сарнай, потрогала её грудь, затем произнесла:       — Милый, прошу тебя, отвернись.       Модэ так и сделал, но успел заметить, как лиса приникла к полным губам Сарнай, слившись с ней в поцелуе. За его спиной Сарнай сдавленно охнула, и настала тишина. Через десяток ударов сердца Модэ не выдержал, повернулся и уставился на мачеху. Лиса исчезла, а Сарнай стояла, опустив голову, бессильно свесив руки.       Вот она посмотрела на Модэ, и тот отшатнулся — так неожиданно было видеть на лице мачехи сверкающие колдовской зеленью глаза лисы. Улыбаясь, Сарнай приблизилась и опустилась перед Модэ на колени. Её руки справились с завязками его штанов, потом обласкали упругую, оживившуюся плоть. Тёплый влажный рот мачехи обхватил мужское естество. Сощурив глаза, Модэ наслаждался видом стоящей на коленях Сарнай и её умелыми ласками. Он положил руку ей на затылок и надавил, глубже проникая в рот. Сарнай зачмокала, и Модэ не выдержал, испустил семя.       Потом Сарнай танцевала перед ним, покачивая бедрами, поочередно снимала с себя украшения, и наконец, избавилась от платья. К этому времени Модэ передохнул и завалил голую мачеху на ложе. Наслаждаясь его неистовыми ласками, Шенне позволила себе кричать от страсти. Эти крики слышали стражники, теперь по становищу пойдут слухи, что и нужно было любовникам.       Лёжа в постели, они беседовали, и Модэ с радостью убедился в том, что голосом Сарнай говорит его любимая лиса. Как она объяснила ему, душа Сарнай сейчас ютится глубоко, чуть ли не в пятках, и будет оставаться там до тех пор, пока лиса не захочет выйти из этого тела.       Шенне со смехом пообещала, что обеспечит любимому поддержку рода Лань, раз уж братья Сарнай высоко ценят её советы. Модэ признался лисе, что её настоящее тело гораздо красивее.       — Хотя и эта пышная задница хороша, — заметил он, ущипнув Шенне за ягодицу.       Лиса громко взвизгнула и засмеялась. Её счастливый смех точно слышали стражники. Теперь все узнают о том, что Сарнай легла с пасынком охотно и по своей воле.       Утром Шенне оделась, нанизала перстни на пальцы, Модэ поцеловал её и проводил наружу. Там он велел стражникам со всем почтением отвести госпожу в её юрту, а Гийюю сказал, что яньчжи вольна ходить куда угодно и делать что угодно.       — Только Ушилу не выпускайте никуда, — велел он.       — Я сама прослежу за ним, любовь моя, — громко пообещала Сарнай.       Услышав это, Гийюй вытаращил глаза т невольно приоткрыл рот. Он не сразу справился с изумлением, но склонил голову и ушёл отдавать распоряжения. Стоя у юрты, Модэ видел, как Сарнай, точнее Шенне, величественно шествует к своей юрте, словно императрица Цинь.       Днём они встретились вновь у её юрты. Модэ пришёл сообщить, что по сведениям его прознатчиков, люди рода Лань составляют заговор, хотят выкрасть Ушилу и увезти его. Заговор нужно пресечь в зародыше, лишив род Лань всякой надежды заполучить власть.       — Я поняла тебя, мой шаньюй, — промурлыкала Шенне.       Она надела новое роскошное платье лазурного шелка и важно выступала в сопровождении покорных рабынь.       — Сегодня я проведу ночь у себя, — сказала она, подарив Модэ ослепительную улыбку.       Белые зубы Сарнай блестели между полными розовыми губами. Модэ не помнил, чтобы прежде зубы мачехи казались такими острыми и опасными.       Ночью Модэ долго не мог уснуть, думая о том, что может произойти в юрте Сарнай. Под утро ему приснился кошмар: он бежал по пустому становищу, среди разбросанных костей животных, а за ним гнался скелет. Откуда-то Модэ знал, что если скелет догонит его, то высосет из него жизнь, заберёт вместе с дыханием. Издалека доносился звонкий голос младшего брата, звавшего мать и отца, потом его, Модэ.       — Брат, помоги, спаси меня! — кричал Ушилу.       Модэ проснулся в поту, твердя себе, что наяву братишка не звал бы его на помощь.       Утром, едва шаньюй закончил ритуал поклонения Солнцу, ему сообщили о том, что прошедшей ночью Ушилу занемог и неожиданно скончался. В сопровождении князя Пуну, Гийюя и других свидетелей, Модэ пошёл в юрту яньчжи Сарнай.       Та убивалась от горя, рыдала, рассказывала, как внезапно заболел её дорогой мальчик, а она всю ночь не отходила от него. Лекари уже осмотрели умершего, и на вопрос Пуну старший из них ответил прямо:       — На теле ребёнка нет повреждений, господин. Это болезнь. Бывает такая скоротечная лихорадка.       Стоя у постели, шаньюй смотрел на мертвого Ушилу. Тонкие руки и ноги делали мальчика похожим на жеребёнка, на круглощеком лице застыло удивлённое выражение. Таким Модэ запомнит брата навсегда — ещё одну жертву ради великой цели.