Стрелы степных владык

      Из ставки шаньюя во все стороны поскакали гонцы — Модэ призывал предводителей родов на совет. Когда князья собрались в белой юрте шаньюя, Гийюй подумал, что половина из них не присутствовала на советах в год смерти покойного Туманя. Их предшественников унесли войны и болезнь. Лишь старый глава рода Хуань, уже с трудом садившийся на коня, помнил тот давний совет, на котором приняли решение покинуть Ордос, спасаясь от огромной армии Мэн Тяня. Сейчас хунну угрожала армия не меньшая.       Сидя на своем войлочном престоле, Модэ приветствовал князей и коротко рассказал им про два посольства от южан, затем кивнул стоявшему у дверей Гийюю. Тот сообщил о том, что император готовится пойти войной на хунну, собирает трёхсоттысячное войско.       — Люди Хань Синя высмотрели, что у нас творится, и передали своему повелителю, что моровое поветрие ослабило нас. А император прислал своих послов, и те убедились в этом сами, — закончил Гийюй.       — Они рассчитывают на лёгкую победу, — брюзгливо заметил глава рода Сюйбу, государственный судья Увэй.       — Не так уж они и неправы, — отрывисто бросил троюродный брат Модэ, носивший титул западного чжуки. — У меня сейчас не наберётся полного тумэна воинов.       — И у меня, у меня тоже. А у меня и полутумэна не осталось, — раздались голоса других предводителей.       В уме Модэ прикидывал численность войска, на которое он мог рассчитывать. Даже в самом лучшем случае у хунну сейчас меньше воинов, чем будет в армии императора. Несомненно, остальные присутствующие на совете тоже занялись такими подсчётами.       Арвай, глава рода Лань, сурово произнёс:       — Пусть южане приходят. Для их костей у нас хватит места.       Невольно Гийюй вспомнил, что в эту страшную осень молодой князь потерял пятерых детей и двух жён. Может, и он рвётся в бой, чтобы забыть о горечи утрат.       Арвая охотно поддержали. Никто не заикнулся об отступлении — второй раз бросать Ордос не хотели. И наверняка князья помнили о пылкой речи Модэ на таком же совете, о том, что отдавать свою землю добровольно нельзя.       Когда подсчитали силы хунну, князья обратили взоры на молчавшего шаньюя — теперь он должен сказать своё слово. Сейчас на престоле сидел уже не юноша, а зрелый муж, у которого прибавилось седины на висках.       Модэ дождался полной тишины, обвёл взглядом выдубленные ветром лица князей и начал говорить:       — У императора будет триста тысяч воинов. Когда он придёт на север, в Шаньси, к нему присоединится наш сосед, князь Хань Синь. В его войске около тридцати тысяч.       Он чуть повысил голос:       — Мы не станем сидеть и ждать, пока армии наших врагов объединятся. Пойдём на юг и начнём войну во владениях Хань Синя. Он уверял меня, что желает мира, так пусть понесёт ответ за лживые речи. Когда покончим с Хан Синем, встретим армию императора, и пусть кости его воинов лягут в его же землю. Здесь они нам не нужны.       Предводители родов поддержали шаньюя воодушевлёнными возгласами. Решение принято. Осталось лишь распределить силы, чтобы обрушиться на южан с нескольких направлений, и оставить на родине достаточно воинов, чтобы юэчжи не посмели вновь напасть на кочевья хунну.

***

      Через десять дней воины хунну выступили на юг. В этот раз яньчжи упросила Модэ взять её с собой.       — Я хочу быть с тобой, любимый, — говорила она ему, лёжа с ним в постели ночью.       — Это опасно, Шенне. Не хочу рисковать твоей жизнью. Да и тяжело тебе будет в походе.       — Я вынослива, мои девушки тоже. Модэ, я чувствую, что на этой войне с империей ты завоюешь себе величайшую славу, и хочу видеть час твоего торжества. Долгие годы я помогала тебе и заслужила эту награду. Возьми меня с собой!       Кто мог устоять перед такими пылкими речами? Модэ сдался, только предупредил возлюбленную, что в походе им придётся обходиться малым.

***

      На исходе осени необычно рано выпал снег и ударили морозы. Шенне действительно оказалась сильной, не жаловалась на тяготы пути, на отсутствие привычной роскоши. Оставаясь наедине с шаньюем по ночам, она рассказывала ему о местности, по которой им предстояло идти: она бывала здесь раньше. Конечно, Модэ располагал сведениями от лазутчиков Гийюя, других разведчиков, но и советы лисы оказались полезны.       Служанки яньчжи не уступали ей в выносливости — лишь одна не выдержала испытаний. Однажды ранним утром, когда войско готовилось отправиться в путь, эта пылающая в жару девушка с трудом поднялась с постели и не смогла сесть на лошадь. Модэ подъехал к яньчжи и видел, как несчастная плакала, но не могла присоединиться к уже сидящим в седлах подругам.       Когда больная служанка в отчаянии мешком осела на землю, шаньюй подозвал к себе одного из телохранителей и тихо приказал ему что-то. Угрюмый воин подошёл к девушке сзади, поставил на колени, запрокинул ей голову, полоснул ножом по горлу. Хлынула кровь, вскрикнули и тут же замолкли другие служанки. Красная лужа разлилась на истоптанном посеревшем снегу вокруг тоненького девичьего тела.       Лицо яньчжи до самых глаз защищало от ветра плотное багряное покрывало. Она смотрела на убийство хладнокровно, молча, затем хлестнула плетью коня и последовала за отъехавшим шаньюем. Модэ знал, что Шенне понимает, почему девушку не стоило оставлять в живых: брошенная здесь, она могла бы сболтнуть лишнего южанам. Можно было бы положить больную в кибитку с припасами, но места там мало, и незачем таскать с собой источник заразы.       За сборами яньчжи наблюдал и Гийюй. Он тоже понимал, почему убили служанку, но поведение Алтынай возбудило в нём отвращение: она даже не попыталась вступиться за несчастную.

***

      Войско хунну продвигалось по вражеским землям области Дай необычайно быстро. У крестьян отнимали съестное и скот, сжигали дома, но убивали только тех отчаянных, кто оказывал сопротивление. Пленных не брали по приказу Модэ: он сказал, что рабов можно наловить на обратном пути. Шаньюй распорядился не препятствовать перепуганным крестьянам бежать в город Маи, под защиту главной крепости области.       — Пусть у Хань Синя голова болит о том, как прокормить всю эту ораву.       На равнине неподалеку от Маи князь Хань Синь собрал большую часть своих войск, чтобы дать отпор хунну. Сражение длилось полдня. Стрелы хунну вновь и вновь закрывали тусклое солнце, прежде чем упасть вниз смертоносным дождём, а когда ряды китайской пехоты изрядно поредели, на них обрушилась вся мощь степной конницы. Заснеженное поле покрылось трупами.       Бросив свою разбитую армию, Хань Синь бежал и сумел укрыться в крепости Маи. Упустившие его воины хунну объясняли свою неудачу тем, что только быстрый тысячелийный конь помог вражескому предводителю уйти от погони.       Хунну окружили Маи. Штурмовать крепости они не умели, так что осада могла длиться долго. Рассматривая стены с зубцами, высокие башни с изогнутыми крышами, Модэ думал, что южане слишком горды: их города своей тяжестью попирают землю, а башни дерзко устремляются к облакам. В вольных степях его народа никогда не будет таких нелепых строений, пока хунну чтут Великое Небо и живут в юртах.       Со стен крепости осаждённые могли видеть горящие деревни в окрестностях — степняки хладнокровно уничтожали вражеские селения. Те запасы зерна, что хунну не могли вывезти, сжигались в амбарах. Весной земледельцам нечего будет сеять.       В Маи собралось слишком много людей, припасы быстро закончились. Через два десятка дней из городских ворот вышли посланцы Хань Синя: тот просил о встрече с шаньюем.       Когда Модэ и Хань Синь встретились, Гийюй присутствовал и переводил их речи. Китайский князь обещал сдаться, если ему сохранят жизнь. Больше того, он предложил стать союзником хунну и вместе с ними выступить против императора. Часть армии Хань Синя находилась довольно далеко от Маи и не пострадала.       Модэ спросил, почему Хань Синь предаёт своего повелителя. Когда Гийюй перевёл вопрос, очень высокий, с седеющей бородой китаец сощурил воспалённые глаза и с горечью ответил:       — Это Лю Бан предал меня. Я был его верным соратником, сражался рядом с ним, победил немало его врагов, а он сослал меня сюда. Бросил мне эту захолустную область и княжеский титул как последнюю кость старому псу. У трона собралось столько прихлебателей, что я императору больше не нужен. Он уже присылал ко мне чиновника с выражением своего недовольства. Следующий императорский посланец приехал бы уже за моей головой. Я хочу отомстить.       Вечером в своей походной юрте Модэ посоветовался с предводителями родов. Уже стало известно, что императорская армия приближается. Осада Маи не могла продолжаться, иначе враги ударят хунну в спину. Если Хань Синь сдержит своё слово, его войско не будет сражаться с хунну и даже вступит в бой на их стороне. Совет решил, что предложение следует принять, шаньюй с ними согласился и наутро дал Хань Синю утвердительный ответ.       На следующий день Хань Синь сдал крепость, опустился на колени перед сидящим на вороном коне Модэ и поклялся служить ему. Спешившись, шаньюй разрешил китайцу подняться и ответил, что принимает клятву. В дар Модэ Хань Синь преподнёс шёлк, дорогое оружие и своего тысячелийного жеребца, потому что во время предыдущей беседы шаньюй намекнул ему, что хотел бы получить лучшего княжеского коня вместо красивых невольниц.       Затем Модэ в своей юрте разделил трапезу с новым союзником, и подметил, что тому кусок не лезет в горло, а чашу с молочной водкой Хань Синь осилил с трудом и попросил налить себе рисового вина. Присутствовавшие за столом князья переглядывались, хмыкали, вполголоса отпускали язвительные замечания, которые Гийюй, конечно, не переводил южанину.       Яньчжи наблюдала за Хань Синем издалека, а ночью сказала Модэ:       — Этот человек не внушает мне доверия.       — Мне тоже, — ответил шаньюй. — Но оставлять за спиной не сдавшуюся крепость не хочется. Взять её штурмом мы не смогли бы, а для долгой осады у нас не хватит времени.       — Надеюсь, Хань Синь сдержит своё слово. Он не покончил с собой, сдался, а значит, стал изменником. Император ему этого не простит, — заметила Шенне.       По уговору с Модэ Хань Синь должен был собрать остатки своего войска, навербовать новых бойцов и присоединиться к войску хунну. А пока Хань Синь отправил с шаньюем своего военачальника Ван Хуана с его отрядом.       Хунну отошли от крепости Маи и устремились навстречу огромной армии императора. Вели войско лазутчики Гийюя, бывавшие здесь в мирные дни. Вместе с ними и Гийюем Модэ осмотрел не одну долину, по которым хунну продвигались между невысокими, заросшими лесом горами навстречу китайской армии. Наконец неподалеку от города Пинчэна Модэ облюбовал одну горную долину близ деревушки Байдын.       Перейдя хребет Гэучжу, хунну подошли к городу Тайюань и осадили его. Оставшись у Тайюаня, Модэ послал больше десяти тысяч всадников из родов Лань, Хугэ, Ливу, Ван Хуана с отрядом, а также западного чжуки с его воинами, к столице провинции Шаньси городу Цзиньян. Там хунну впервые встретили армию императора, вступили в бой, понесли поражение и отошли в область Лиши. Осаду Тайюаня Модэ снял и тоже отступил на север.       Южане преследовали хунну, и в Лиши случилось второе сражение: степняки наскакивали, осыпали южан стрелами, но вскоре побежали, не выдержав удара боевых колесниц и тяжелой конницы.

***

      Император Лю Бан, принявший тронное имя Гао-цзу, стоял в колеснице и смотрел поверх голов своих воинов на вражеское войско впереди. Впрочем, войском эту орду в меховых шапках вместо шлемов назвать трудно. Хунну пускали стрелы, вопили, наверняка оскорбляя китайцев, но их было гораздо меньше, чем у Цзиньяна.       Там армия императора впервые дала хороший урок степным варварам, в Лиши урок был подкреплён, и с тех пор все стычки с хунну кончались победой китайцев — варвары просто удирали, не отваживаясь скрестить мечи с храбрыми китайскими воинами. Так будет и на этот раз.       Лю Бан насмешливо скривил полные губы и обратил внимание на высокий чёрно-белый с красным бунчук, поднятый над войском степняков. Император не замечал такого при Цзиньяне и в Лиши. На его вопрос ответил приближённый, осенью ездивший послом к хунну:       — Повелитель, этот бунчук принадлежит шаньюю варваров.       Там сам Маодунь! Хорошо бы поймать этого отцеубийцу и прилюдно казнить его в столице. Народ любит такие зрелища, в памяти черни останется его, Гао-цзу, великая победа над обнаглевшими степняками. Император громко произнёс:       — Слушайте и передайте воинам. Я хорошо вознагражу тех, кто приведёт мне на веревке предводителя варваров Маодуня. Хотя и за его голову я тоже щедро заплачу.       Обещание награды воодушевит его храбрецов. Приближённые зашушукались, в стороны побежали младшие офицеры с услышанным известием. Лю Бан улыбнулся в усы и продолжил наблюдать за кочевниками. Те подъехали на расстояние, достаточное для прицельной стрельбы, и пускали в китайцев стрелы. Многие воины падали. У императорской армии лучников и арбалетчиков было меньше, но они тоже наносили урон врагам.       Император отдал приказ, забили барабаны, и на врагов устремились десятки боевых колесниц. Каждую из них везла четвёрка лошадей в защитных кожаных доспехах. Кроме возничего в колеснице находились лучник и воин, орудовавший длинной алебардой цзи, увенчанной острием копья и сбоку снабжённой лезвием клевца. Это было воистину страшное оружие, которым можно и рубить и колоть. Грохот колесниц и топот коней вселяли страх в сердца — не все находили в себе силы противостоять такому ошеломительному натиску.       Атака колесниц всегда внушала ужас варварам, и на этот раз случилось то же самое. Конечно, хунну отстреливались, и многие колесницы ещё не успели разогнаться, как стрелы варваров настигли и сбили наземь возничих или воинов. Но от остальных колесниц степняки бросились врассыпную, как цыплята от коршуна. Те, кому не повезло, были убиты или ссажены с коней ударами алебард цзи.       Когда ряды варваров смешались, Лю Бану удалось разглядеть под бунчуком шаньюя группу воинов в шлемах и хороших доспехах. Это точно Маодунь с телохранителями. Но вот правитель степняков дрогнул, повернул своего вороного и в сопровождении свиты пустился в бегство. Увидев, как удаляется бунчук вождя, и остальные хунну побежали!       Глядя на удирающих степняков, их спины в рыжеватых, серых и бурых шубах, император подумал о том, что лучше бы уничтожить врагов здесь и сейчас. Если удастся окончательно разбить Маодуня с его войском, то Ордос сам свалится к нему в руки, словно спелый плод с дерева. В тамошних землях, наверное, осталось не так уж много воинов. Решено, надо догнать и уничтожить хунну.       Императором овладел азарт. Он приказал тяжёлой коннице преследовать врагов, хлопнул по плечу своего возничего Тэн-гуна и прокричал ему:       — Вперёд! За ними!       Тот ухмыльнулся и послал коней вскачь. Когда его колесница приблизилась к хунну, император несколько раз выстрелил из лука в спины врагов. Остальные колесницы тоже неслись за степняками. Увлеклась погоней и китайская конница. Пехота по мере сил поспевала за императором, но вскоре отстала.       Вёрткие и быстрые лошади кочевников позволили своим хозяевам оторваться от преследования. Словно псы по звериному следу, китайцы упорно двигались вперёд, оставив позади деревушку Байдын. Чёрно-белый с красным бунчук едва виднелся далеко впереди, и исчез в распадке между невысокими горами. Проход оказался достаточно широк для колесниц, земля была ровной, и после краткого колебания император приказал вознице следовать туда. Впереди мчались китайские всадники.       Распадок вывел конницу и колесницы в просторную долину, со всех сторон окруженную лесистыми горами. Впереди и сбоку виднелись ущелья. Передовой китайский конный отряд устремился в проход впереди, вслед за мелькнувшими последними степняками.       Колесница императора подлетела к входу в ущелье, и Тэн-гун с трудом остановил её, чтобы не наехать на своих — впереди выстроились конники. Они, а вслед за ними император и воины на других колесницах недоумённо уставились на врагов, которые почему-то не бежали, а выстроились стройными рядами, преградив путь китайцам. В руках хунну держали луки с натянутыми тетивами. За рядами степняков вновь покачивался бунчук шаньюя. Среди хунну загрохотал барабан и противно взвыли трубы. Это сигнал, но для кого?       Конный офицер слева от императорской колесницы изумлённо вскрикнул, указывая на ущелье сбоку — оттуда выезжал большой отряд степняков. На передних воинах красовались доспехи, как и на тех, что в ущелье впереди. Хриплым голосом Тэн-гун произнёс:       — Повелитель, там, справа!       Император бросил взгляд направо и убедился, что там из двух ущелий тоже выдвигаются отряды кочевников с луками и копьями. А потом у императора пробежал холод по позвоночнику, когда он увидел, как из соснового леса слева и справа выезжают всё новые и новые враги. Послышались предостерегающие возгласы китайских воинов. Охваченный страшным подозрением император обернулся и застыл с полуоткрытым ртом — из оставшегося позади распадка тоже выплеснулась волна варваров, которые выстроились в ряд и натянули луки. В совокупности хунну здесь оказалось больше, чем прежде на поле битвы.       — Засада! Это засада! — прокричал кто-то.       Впрочем, остальные китайцы и сами сообразили, что угодили в ловушку — их окружили со всех сторон.       Вновь взвыла труба, защёлкали тетивы, и тучи варварских стрел сначала на мгновение закрыли тусклое зимнее солнце, а потом со свистом рухнули вниз. Закричали от боли раненые, заржали лошади. Китайские воины попытались было прорваться назад, но на них вновь и вновь обрушивались лавины стрел, а там, где степняки и китайцы вступали в рукопашную схватку, варвары одолевали числом.       Императора спрятали от стрел под щитами его телохранители. Когда попытки вырваться из окружения провалились, несколько тысяч китайцев сгрудились в центре долины. Из колесниц выпрягли лошадей, а сами колесницы поставили набок, чтобы за ними укрыться от стрел: всё равно большинство возничих погибло в начале боя — их прежде всего старались вывести из строя враги. Возница императора уцелел чудом.       Так начался первый день их сидения в осаде. Ночью ударил мороз, а топлива для костров у воинов императора оказалось мало — они вырубили кустарник в центре долины и с вожделением поглядывали на лес за спинами варваров. Не было у китайцев и запасов пищи, жажду они утоляли снегом. Изголодавшиеся люди разделывали и ели убитых лошадей, но тех, кто пытался подобраться к конским тушам поодаль от китайского лагеря подстреливали степняки. Многие китайские воины отморозили себе пальцы и уже не могли управляться с луками и арбалетами.       Воины хунну гарцевали вокруг осаждённых, то и дело посылая в них стрелы, и выкрикивали оскорбления. Вечером в стане кочевников разожгли костры, стали варить и жарить мясо. Насмешники варвары накалывали на копья куски мяса и дразнили ими голодных китайцев.       На северной стороне большинство степняков были на вороных лошадях, на восточной стороне — на серых, на западной — на белых скакунах, а на южной — на рыжих. Глядя на торжествующих, насмехающихся варваров вокруг, император спрашивал себя, как его могло ввести в заблуждение притворное бегство кочевников. Сейчас они демонстрировали дисциплину и хорошую выучку, умение действовать слаженно. Лю Бан и его окружение мысленно и вслух проклинали врагов, уповая на помощь остальной армии.       Днём китайцам приходилось отражать неожиданные атаки варваров, подскакивавших поближе и осыпавших осаждённых градом стрел. Воинов донимали морозы, обессиливал голод. Даже снега, истоптанного и загаженного, становилось всё меньше, и люди страдали от жажды. Так прошло пять дней, а на помощь императору и его коннице никто не пришёл.

***

      Небо сплошь затянуло серыми тучами. Ночью выпал снег, и сейчас яркой белизной оттенял тёмно-зеленые кроны сосен, росших на пологих склонах долины. Холодный ветер раскачивал ветви деревьев, свистел среди кустов подлеска, и бросал пригоршни снега в лицо. Мороз щипал щеки.       В такую погоду хорошо сидеть в юрте или хотя бы у походного костра в ожидании горячей пищи. Такие костры сейчас пылали за спиной у Модэ: его свободные от караула воины готовили себе еду. Ветер наверняка доносил аппетитные запахи до окруженных китайцев, и те должны были страдать от мук голода ещё сильнее.       Модэ смотрел на южан с довольной усмешкой. Конечно, можно и сейчас уничтожить их, но у императорских воинов хорошие доспехи, да и отчаяние придаст им сил, как загнанным волкам. Лучше поберечь своих, подождать, пока враги окончательно не обессилеют, тогда добивать их будет легче. Пусть китайцы посидят и подумают, вспомнят о том, до чего дошли изголодавшиеся воины царства Чжао, осаждённые полководцем Бай Ци в другой горной долине много лет назад.       Шаньюй знал о том, что остальная императорская армия застряла под недавно основанным городом Пинчэном в десятке ли отсюда. По приказу Модэ воины родов Сюйбу, Хугэ и Ливу то и дело тревожили китайскую пехоту, обстреливая её, и поджигали обозы с продовольствием. Хунну перехватывали и убивали вражеских разведчиков, так что южане могли только предполагать, в какой долине исчезли их император с конницей.       Китайцы укрылись в Пинчэне и чего-то ждали. На совете князей хунну пришли к выводу, что вражеские военачальники не особо рвутся на помощь своему повелителю, а Гийюй уточнил, что те наверняка ожидают известий о его гибели. Он сказал:       — Смерть императора им на руку: можно будет самим попытаться взобраться на престол. Сыновья Лю Бана ещё дети, их можно не принимать во внимание. Претендентам на престол пригодится армия, поэтому хитрые генералы хотят сохранить побольше воинов для себя.       Самого Модэ тревожило отсутствие его новоявленного союзника Хань Синя: тот уже должен был подойти сюда со своим войском. Хотелось бы натравить его на китайскую армию — пусть южане бьются с друг другом. Но Хань Синь задерживался, и Модэ начал подозревать его в измене.

***

      Ночь Модэ провёл в походной юрте со своей лисой. Когда он обнимал возлюбленную, то злорадно подумал о том, что Лю Бан там, в окружении, мучается от холода и может только мечтать о пылких объятиях своих жён и наложниц. Потом Шенне пощекотала его, взяла в рот его сосок, стала целовать грудь, её влажный язык провёл дорожку по его животу, и все посторонние мысли вылетели из головы Модэ.       Этой ночью они любили друг друга особенно страстно — белые зубы лисы оставили отпечатки на плечах шаньюя. Модэ уснул первым. Проснувшись посреди ночи, он огляделся — в дымник светила луна, и тлел очаг. Он приподнялся, чтобы посмотреть на лицо возлюбленной: ему нравилось любоваться безмятежной красотой спящей яньчжи. Алтынай лежала на спине, вытянув руки вдоль тела и уставившись открытыми глазами в потолок. Она не ответила на вопрос Модэ и не отреагировала на его поцелуй. Шаньюй потряс яньчжи за плечо, но та и тогда осталась безучастной, неподвижной.       Вскочив, разволновавшийся Модэ прошёлся по юрте, опять потормошил яньчжи, ничего не добился, и понял, что перед ним всего лишь пустая телесная оболочка, покинутая лисой. Яньчжи дышала и только, а Шенне ушла.       До сих пор лиса не позволяла себе покидать Модэ вот так, посреди ночи. Куда она пошла? Модэ отгонял от себя нехорошие мысли и ждал, мучаясь от бессилия. Под утро он задремал.       Его разбудило движение рядом. Он открыл глаза и увидел, что яньчжи сидит в постели спиной к нему. Вскочив, он резко спросил:       — Где ты была?       Она обернулась, увидела его сердитое лицо и ответила:       — Не волнуйся. Я уходила недалеко, просто посмотрела на южан поближе.       Модэ схватил её за плечи, встряхнул и яростно зашептал:       — Ты с ума сошла?! Там несколько тысяч голодных мужчин — они сейчас и мышь сожрут, не то что лисицу. Никогда больше не смей так делать!       Глаза Шенне сверкнули зелёным, ноздри раздулись, и некоторое время она и шаньюй смотрели друг на друга в упор. Потом Шенне опустила длинные чёрные ресницы, вздохнула и вдруг обвила Модэ руками. Её горячие губы прикоснулись к щеке Модэ, и лиса мягко ответила:       — Мне ничто не угрожало. Ты боялся за меня?       — Конечно! Безрассудно соваться к южанам. Ты рисковала, а я не смог бы тебя защитить.       Загадочно улыбнувшись, Шенне сказала:       — Любимый, ты беспокоишься обо мне так, как и мой родной отец не делал. Мне очень приятно.       В её голосе прозвучала печаль, и Модэ поцеловал её сам, желая утешить. Шенне впервые упомянула о своей родне, и он осторожно начал расспрашивать возлюбленную. Они снова устроились в постели, лиса приникла к Модэ, положила голову ему на плечо и начала рассказывать:       — Я родилась в стране динлинов. Мой отец считался зажиточным человеком, и у него было несколько жён и много детей. К несчастью, одна из его жён из племени гяньгуней, моя мать, умерла, когда мне было лет восемь. С тех пор обо мне плохо заботились. Когда мне исполнилось четырнадцать, отец заметил, что я красива, и продал меня в наложницы вождю.       Шенне стиснула в кулак лежавшую на груди шаньюя левую руку: воспоминания пробудили в ней гнев. Успокаивая, Модэ погладил её по чернокосой голове. Лиса продолжала:       — Отец считал, что мне повезло. А я пролила много слёз. Ведь вождю тогда было уже за шестьдесят, он разжирел, но оставался похотлив, словно козёл. Ещё он ужасно вонял. С тех пор я не выношу стариков.       Помолчав, она продолжила:       — Через год вождь умер. По обычаю наложницы должны были сопровождать его — лечь с ним в могилу.       В голове шаньюя промелькнула мысль о том, что если бы его отец умер своей смертью, то ему устроили бы пышные похороны, уложив с ним рядом нескольких наложниц. Но так как Туманя похоронили тайно, без почестей, то эти шесть женщин остались живы, и, с разрешения Модэ, вышли замуж за его воинов.       Взяв кулак Шенне, Модэ осторожно разогнул её пальцы, поднёс их к губам и поцеловал, а она рассказывала:       — Для вождя возвели склеп под курганом. Как обычно, умершего снабдили пищей, оружием, другими необходимыми вещами, убили и положили рядом с ним любимого коня. Потом в склеп привели нас, пять самых юных и красивых наложниц. Нас убивали одну за другой — душили, накинув ремень на шею. Когда очередь дошла до меня, старуха душительница утомилась и небрежно выполнила свою работу. Я только потеряла сознание.       Очнулась я в кромешной тьме. Болела шея. Я с трудом поднялась и стала ощупывать то, что находилось вокруг. Там были только мёртвые. Мои вопли никто не слышал. От страха и отчаяния я несколько раз погружалась в забытье. Когда я поняла, что мне суждено умереть там, в темноте, среди разлагающихся трупов, я вновь закричала.       Модэ ещё крепче прижал возлюбленную к себе. То, что вынесла она, похороненная заживо, ужасно — такого и врагу не пожелаешь. Закрыв глаза, Шенне продолжала рассказ:       — Я охрипла, но всё-таки мой крик услышали. Мой спаситель прорыл в кургане лаз, пробрался ко мне и вывел за собой наружу. Он стал мне отцом, я люблю и почитаю его выше, чем родного. Он сделал меня той, какова я сейчас. Не будь его, я никогда не смогла бы встретиться с тобой, любимый.       Шенне приподнялась на локте, посмотрела в глаза Модэ и закончила:       — А теперь мой приёмный отец здесь. Точнее, он находится среди южан. Я виделась с ним этой ночью. Он просит тебя о встрече.       От изумления Модэ не сразу ответил, но потом пообещал Шенне побеседовать с её приёмным отцом. Его звали Лю Цзин, и он состоял в свите императора.

***

      На рассвете Модэ оделся и ушёл. Сидя на постели, Шенне посмотрела ему вслед и вздохнула. Она не была полностью откровенна с возлюбленным — не сказала ему, что лис Лю Цзин поймал её вылетевшую из тела душу, не дал ей уйти в царство мёртвых. Шенне помнила, как, следуя за лисом по узкому лазу наверх, она оглянулась, и, обретя новое зрение, даже во тьме склепа различила на полу своё скорченное тело, поседевшие косы и искажённое мукой лицо. Она ведь умерла там от жажды и нехватки воздуха.       Но шаньюю не следовало знать о таких подробностях, как и о том, что Лю Цзин когда-то был её любовником, а прошедшей ночью мысленно призвал её к себе. Ещё Модэ не нужно знать, что она родилась на триста с лишним лет раньше него. При обычных обстоятельствах им никогда не удалось бы повстречаться.