Глава 18. Огни во тьме
14 сентября 2021 г., 19:04
Военные действия прекратились. Модэ отвёл своё войско в ещё не разорённую местность, где легче было найти запасы еды, но оставил в окрестностях Пинчэна конных разведчиков.
Дней через десять после объявления перемирия к хунну приехали послы, возглавляемые Лю Цзином. Они привезли оговорённую дань: рис, просо, вино, шёлковые и хлопчатобумажные ткани, золотые и серебряные украшения. Как обещал Модэ на Совете, каждый из родовых князей получил свою долю «подарков» императора.
Лю Цзин сообщил, что, вернувшись в Пинчэн, император казнил больше двухсот своих генералов и офицеров, обвинив их в измене. Повезло тем, кому просто отрубили головы — остальные изменники умерли мучительной смертью.
— Десятерых послов, что советовали Сыну Неба напасть на хунну, божественный тоже казнил, — сказал Лю Цзин и оскалил в улыбке белые зубы. Гийюй хмурился, когда переводил эту фразу.
— А тебя Гао-цзу вознаградил? — спросил Модэ.
— О да, великий шаньюй. Мне, ничтожному, Сын Неба пожаловал большое вознаграждение и дал титул Цзяньсинь-хоу, правда, без земли. Но это к лучшему, а то пришлось бы заниматься новыми владениями, а я этого не люблю.
При этих словах Модэ вспомнил, что Шенне тоже избегала хлопот и предоставляла Чечек заботиться об огромном хозяйстве шаньюя. Видимо, лисы в этом похожи.
На вопрос Модэ, как отнесётся император к тому, что уходящие хунну наловят и прихватят с собой рабов, Лю Цзин со вздохом ответил:
— Великий шаньюй, скажу честно, Гао-цзу закроет на это глаза. Всё равно в разорённых войной областях наступит голод, многие крестьяне умрут. У вас они, по крайней мере, будут обеспечены пропитанием.
Договор мира и родства был заключён. Впрочем, в действительности породниться шаньюю и императору предстояло, когда принцессе исполнится шестнадцать лет, и её привезут к хунну. Лю Цзин весьма убедительно клялся в том, что его повелитель выполнит все обещания.
Посольство отбыло, а хунну направились на север, домой, гоня захваченные стада и рабов. Их путь пролегал через область Дай, владения князя Хань Синя. Как только тот от своего военачальника Ван Хуана узнал о заключении мира между хунну и империей Хань, то примчался к Модэ, объяснил, что задержался с выступлением, потому что долго не удавалось набрать достаточно воинов, просил прощения. По поводу мирного договора Хань Синь не посмел высказываться неодобрительно, но сказал, что теперь император непременно придёт со своей армией в Дай, чтобы покарать мятежников.
— Гао-цзу казнит меня, Ван Хуана, других моих людей вместе с нашими родными. Он считает нас изменниками. Великий шаньюй, молю тебя, сжалься, дай убежище нашим семьям, ибо император не пощадит даже малолетних детей и женщин! Я не намерен сдаваться, и постараюсь доставить побольше неприятностей Гао-цзу.
Смиренно склонив голову, Хань Синь вновь поклялся верно служить шаньюю. Модэ согласился исполнить просьбу: распри между южанами на руку хунну, а обвинить его в нарушении договора император не сможет. В обмен на убежище и покровительство Хань Синь был готов передать хунну сокровища крепости Маи, в том числе оружие и запасы металла. Шаньюй обещал принять мятежников, выделить им место для поселения в приграничных землях, а в обмен на металл отдать Хань Синю несколько стад скота, без которого в степях выжить нельзя.
Когда хунну ушли на север, взяв с собой семьи мятежников, Хань Синь напал на округ Тайюань, но его войско было разбито императором у города Тунди. Император отрубил голову попавшему в плен военачальнику восставшего князя, а сам Хань Синь бежал к хунну.
Шаньюй поселил Хань Синя и его людей у границы с южанами, в месте, называемом Туйдан. В последующие годы воины Модэ учились у южан отражать атаки боевых колесниц, а ещё ходили с Хань Синем и его людьми в набеги на приграничные области империи.
Вернувшихся с войны хунну на родине встречали как героев. Сказители слагали песни об их подвигах, о том, как могущественный правитель огромной империи склонился перед великим шаньюем и умолял сохранить ему жизнь. В святилищах принесли обильные жертвы, а служители богов получили щедрые дары. Избавившись от угрозы с юга, Модэ вместе с родовыми князьями планировал весной снова пойти в поход на юэчжей.
***
Третья жена шаньюя Иркене обрадовала вернувшегося мужа известием о своей беременности. Она ластилась к Модэ, который задаривал и баловал её. Снисходительно относясь к юной жене ради будущего ребёнка, шаньюй потакал её капризам, и, наверное, это вскружило ей голову. Однажды вечером Гийюй ужинал с женой и пасынками. Вдруг дверной полог отдёрнулся, и в юрту вошла Чечек. В своей соболиной шубе и отороченной соболем шапке поверх лазурного покрывала она выглядела величественной, словно ханьская императрица. Поздоровавшись, Чечек отклонила почтительное приглашение к столу и решительно произнесла: — Мне нужно поговорить с братом. Оставьте нас. Когда невестка и дети ушли, Чечек поделилась с братом новостью, полученной от одной из служанок Иркене. Гийюй не удивился: если он смог подкупить кого-то из окружения третьей жены, то же самое могла сделать и сестра, а может и яньчжи. — Эта женщина! — начала Чечек, заломила руки, словно в отчаянии, и продолжала: — Динлинка набралась наглости и прилюдно заявила, что родит шаньюю настоящего наследника. Настоящего, подумать только! Эти возмутительные речи слышало много народу. Неужели Модэ позволяет ей так думать? — Что ты, сестра, не может быть такого. Шаньюй любит твоих детей и говорил мне, что его наследником станет старший сын. Нельзя полагать, что Модэ внезапно стал предпочитать ещё не рождённого ребёнка. К тому же у Иркене может быть дочка. — Хорошо бы. Но всё-таки, нахальства динлинке не занимать. Она молода, может родить мальчика и не одного. А хуже всего то, что Иркене обзавелась сторонниками. С давних времён Модэ держит при себе динлинских наемников, и Иркене начала раздавать им подарки. Её отец прислал ей в услужение нескольких батыров для охраны. Этот жуткий Хара-Мерген так косится на меня и нагло ухмыляется, что я боюсь за детей. Мне страшно, брат! Сделай что-нибудь! Кое-как Гийюй успокоил Чечек, но она ушла только когда получила обещание защитить её и детей. Проводив сестру, Гийюй мрачно подумал о том, что та не случайно избегала уточнять, что именно нужно сделать. В глазах сестры Гийюй не заметил страха, она скорее притворялась испуганной. Неужели Чечек ждёт от него поступка, подобного злодеянию покойного Басана? Стало горько. Нет, нельзя уподобляться Басану и посягать на жизнь беременной женщины. Надо подождать, а пока разобраться с самым нахальным из наемников Хара-Мергеном. Вспомнив, как тот охотно рубил головы воинам, отказавшимся стрелять в несчастную Жаргал, Гийюй скрипнул зубами и пообещал себе, что вскоре наглец отправится к предкам. Остальных динлинов, приближенных к Иркене, достаточно отослать подальше от неё, скажем, на границу с юэчжами, а для этого придётся употребить всё свое влияние на Модэ. Несомненно, тот и сам пожелает погасить в зародыше распрю между жёнами. Ещё Гийюй подумал о том, что готов прикончить палача Хара-Мергена, но не смог возненавидеть Модэ, приказавшего убить Жаргал. Наверное, потому что шаньюй принёс жену в жертву, как и отца, ради блага народа. Не будь этих смертей, тяжкой платы за будущее величие, хунну, скорее всего, не вернулись бы в Ордос. С годами Гийюй стал забывать бедную Жаргал. Гораздо чаще в его воспоминаниях появлялась его умершая Таначах, ещё совсем юная и робкая, какой она была много лет назад. На одной из весёлых пирушек молодых княжеских сыновей, где лилась рекой молочная водка, и танцевали красивые наложницы, Таначах, запуганную хрупкую девчонку, толкнул к Гийюю его двоюродный брат Увэй, На следующий день Гийюй попросил Увэя продать ему девушку — тот засмеялся и спросил: — Понравилась? Бери в подарок. Я бойких люблю, а она не такая. В юрте Гийюя Таначах вскоре освоилась и расцвела, вела его хозяйство, и сумела мирно ужиться с женой Гийюя, когда он после смерти брата, по обычаю, женился на его вдове. Таначах родила Гийюю обожаемую дочку, которую он тоже потерял, и сейчас жил воспоминаниями о них, о своих сыновьях, не пытаясь привести в юрту новую женщину — всё хорошее ушло и радости уже не будет никогда. Через несколько дней Гийюю донесли, что Иркене вновь позволила себе ляпнуть лишнее. Она повздорила с яньчжи, назвала ее бесплодной стареющей женщиной и заявила, что шаньюй вскоре перестанет нуждаться в Алтынай. Услышав такое, Гийюй аж присвистнул — глупая динлинка перешла все границы. Несомненно, Алтынай пожалуется мужу, и Модэ поставит третью жену на место. Припомнились загадочные смерти служанок, но Гийюй не предполагал, что яньчжи позволит себе такую месть. Всё-таки Иркене ждёт ребёнка.***
Вечером после ужина служанки приготовили третью жену шаньюя ко сну: помогли раздеться, распустив сложную прическу, расчесали и заплели косы, уложили в постель, подоткнули шёлковые и меховые одеяла. Сегодня Иркене не ждала мужа, и одна из служанок легла спать в юрте госпожи. Полусидя в постели, Иркене поглаживала округлившийся живот и мечтала о том, как впервые возьмёт на руки первенца, как тот вырастет, получит титул восточного чжуки и унаследует престол шаньюя. О, её сын превзойдёт своего отца: ураганом пройдётся по империи Хань и захватит её столицу! Представляя себе сына — высокого, стройного юношу с рысьими глазами отца, Иркене мечтательно улыбалась. В юрте горел огонь, но почему-то стало очень холодно. Иркене окликнула спящую служанку, чтобы та подкинула в очаг кизяка, но та не проснулась. «Ленивая тварь!», — вознегодовала Иркене. Приподнявшись в постели, она поискала глазами предмет, который можно кинуть в служанку, посмотрела налево и замерла — там, в совсем уж непроницаемой тьме на высоте человеческого роста загорелись два красных огонька. Увидев их, женщина замерла, не в силах отвести взгляда от злого духа или ещё чего-то невыносимо страшного, что приближалось к ней. Руки Иркене похолодели, сердце забилось часто-часто, в животе возник тошнотворный ком ужаса, и вопль застрял в горле. Она не могла ни пошевелиться, ни позвать на помощь, только ловила ртом воздух. Медленно и плавно огненные глаза переместились поближе к постели. Нечто, чернее самой темноты, наклонилось над застывшей женщиной, пылающие губы коснулись рта Иркене и выпили её дыхание.***
Третью жену шаньюя нашли мёртвой в постели. Ночевавшая в юрте служанка рыдала и твердила, что ничего подозрительного не видела и не слышала. Стражники клялись, что никого к юрте не подпускали. На теле Иркене не обнаружили ран, и можно было бы заподозрить, что её отравили, если бы остатки её ужина не доели служанки — те остались здоровы. Отвечая на вопрос Модэ, отчего умерла его жена, лекари и бабки-повитухи разводили руками, мол, бывает такое с беременными женщинами, духи прогневались. Шаньюй слушал их речи, стискивая зубы. Распорядившись устроить умершей достойные похороны, Модэ пошёл в юрту яньчжи. чтобы поговорить с ней наедине. На его вопрос, не знает ли она, отчего погибла Иркене, Шенне ответила отрицательно. Чувствуя, что лиса лжёт, шаньюй настаивал. Наконец обозлённая Шенне бросила: — Да, это я её убила! Неужели ты думаешь, что я должна проглотить оскорбления от этой девчонки? Она назвала меня старой! Я и так долго терпела эту нахалку. — Как ты могла?! Она была беременна! — Ну и что?! У тебя ещё будут дети от других жён. Иметь отпрысков от глупой женщины опасно, вдруг они унаследуют её птичьи мозги и дурной нрав. Модэ повернулся и вышел из юрты. Вскочив на коня, он галопом помчался прочь из становища, его телохранители едва поспевали следом. Шаньюй остановил скакуна у берега реки, спешился, выхватил меч, и принялся остервенело рубить склонившиеся над водой кусты. Сверкало лезвие, во все стороны летели голые прутья, ошмётки коры. Наконец Модэ выдохся, вложил в ножны оружие — меч испорчен, но это не беда, найдётся новый, зато его гнев немного утих. После похорон Иркене шаньюй коротал ночи в одиночестве и не посещал своих жён больше десяти дней. На двенадцатый день, к вечеру, Модэ пришёл в юрту яньчжи, и приказал служанкам уйти. Те спешно повиновались. Сегодня Шенне надела ярко-красное платье, а в её ушах покачивались коралловые серьги, те самые, что Модэ подарил ей, когда сам был восточным чжуки. Шаньюй и его яньчжи молча стояли и смотрели друг на друга. Наконец Модэ шагнул вперёд и произнёс: — Не могу без тебя. Иди ко мне! Он протянул руки, и Шенне огненной птицей метнулась, упала в его объятия и замерла, приникнув к груди возлюбленного. Когда лиса подняла голову, на её лице читалась такая радость, что Модэ не выдержал и припал к её горячим губам. Они воссоединились в постели, шепча друг другу бессвязные слова, в которых было мало смысла, но много нежности. В этот раз Шенне оставила безвольное тело Алтынай лежать на ковре, и легла с Модэ в своём истинном облике. Она и раньше не раз поступала так по просьбе возлюбленного, который хотел видеть её настоящую. Отдыхая в постели после бурного соития, Модэ всё еще обнимал свою лису одной рукой, будто боялся потерять её. Он тихо сказал: — Я не могу без тебя жить. Зачем мне все женщины мира, если рядом ты. Шенне потерлась щекой об его плечо и ответила: — Так пусто было без тебя. Я ждала и верила, что ты придёшь. Ты и я — нам больше никто не нужен. Модэ поцеловал её и закрыл глаза, погружаясь в сон совершенно счастливого человека.***
Узнав о смерти Иркене, Гийюй испытал двойственные чувства: облегчение и сожаление одновременно. Было жаль не столько глупышку, сколько её неродившегося ребёнка. Зато Гийюй вновь убедился в том, что Алтынай опасна, а ещё в том, что шаньюй по-прежнему безумно влюблён в свою яньчжи и готов простить ей всё. Чечек тоже полагала, что в смерти Иркене виновна Алтынай с её колдовскими чарами, и поделилась этими подозрениями с братом. Гийюй посоветовал ей молчать и ни в коем случае не ссориться с яньчжи. — Ты же называла Алтынай благородной, сестра, и считаешь, что она защитила твоих детей. Так сохрани её расположение и впредь: не болтай, не распускай слухов. — Она будет расположена ко мне и моим детям лишь до тех пор, пока не родит сама. — Пока до этого далеко. Ты поняла меня, сестра? Молчи, не подавай виду, что догадываешься, ведь до сих пор вам удавалось жить в мире с Алтынай. — Я постараюсь, брат.***
В начале весны, в месяц второй луны, император Гао-цзу покинул город Пинчэн. Перед отъездом он назначил своего старшего брата Лю Чжуна князем Дай и оставил ему полководца Фань Куая с приказом усмирить мятежную область, где у бежавшего Хань Синя остались сторонники. Сам император прибыл в столицу, где как раз завершили постройку дворца для него. В один прекрасный весенний вечер император вызвал к себе Лю Цзина. Проходя по дворикам и залам дворца, лис думал о том, какими вызывающе новыми они выглядят. Лет через пятьдесят позолота и яркие краски поблекнут, приобретут благородство. Интересно, будет ли тогда этот дворец принадлежать династии Хань? Предыдущая династия Цинь продержалась только два поколения. Быть может, Гао-цзу и его потомки окажутся умнее правителей дома Цинь. Войдя в пышно украшенную приемную, лис почтительно приветствовал императора. Тот явно пребывал не в духе, ходил по залу, нахмурив брови. Наконец он сел в инкрустированное перламутром кресло чёрного дерева, и, глядя на Лю Цзина в упор, сердито сказал: — Знай, что императрица уже много дней плачет и твердит мне: «У меня есть только сын — наследник престола и единственная дочь, как же можно отдавать ее хунну?». Что мне делать? — О божественный Сын Неба, госпожа Люй Чжи мудрая женщина, и со временем непременно поймёт, что Поднебесная только что умиротворена, армия устала от войны, и потому сейчас нельзя привести хунну к покорности силой оружия. Маодунь убил отца и занял его место, женился на мачехе, силой удерживает власть. — Это я и так знаю! — рыкнул император. — Меня это нисколько не утешает, а мою жену тем более. Лю Цзин продолжал: — Воздействовать на шаньюя с помощью оружия сейчас нельзя. Но можно с помощью продуманного плана, рассчитанного на далёкое будущее, мирным путём превратить сыновей и внуков этого злобного варвара в смиренных слуг империи. — И в чём состоит этот план? — скептически приподнял брови император. Медоточивым голосом Лю Цзин проговорил: — Если божественный соблаговолит отдать Маодуню в жёны старшую дочь от госпожи Люй Чжи и послать ему щедрые подарки, варвар подумает, что дочь Сына Неба от главной жены принесет ему богатства, соблазнится ими и непременно сделает принцессу своей яньчжи. Когда у принцессы родится сын, Маодунь объявит его наследником, который станет вместо него шаньюем. Кочевники высоко ценят наши дары. Следует отправлять варварам подарки в соответствии с сезонами года, то что имеется в избытке у дома Хань, но недостает у хунну, а также вежливо справляться о здоровье шаньюя, посылать к нему умных людей, чтобы они незаметно наставляли его в правилах поведения. Пока Маодунь жив, он, разумеется, будет твоим зятем, божественный. После его смерти шаньюем станет сын твоей дочери. А разве когда-нибудь было видано, чтобы внук относился к деду как к равному? Так можно без войны постепенно превратить варваров в своих слуг. — Отличный план, — скривил губы в усмешке император. — Продуманный, не спорю. Вот только есть одно препятствие. Император вскочил и вновь принялся расхаживать по залу. «Мечется, как тигр в клетке», — подумал Лю Цзин. Гао-цзу сел и заговорил, постепенно повышая голос: — Дочь поклялась покончить с собой, если её выдадут за варвара. Она похожа на меня и выполнит своё обещание. Не могу я отдать девочку этому грязному степняку, пропахшему бараньим жиром! Придумай что-нибудь, хитроумный советник, потому что я не хочу потерять мою Юань! Лю Цзин подумал о том, что в прежние годы Гао-цзу не раз убегал от врагов, оставляя им жену с детьми — тогда собственная жизнь была ему дороже, да и у Байдына он долго не раздумывал, согласившись заплатить дочерью за свободу. Тщательно пряча свои мысли, лис поклонился, немного помедлил и ответил: — В таком случае, божественный, я предложу поступить иначе, так, что останутся довольны все, и ты, и госпожа Люй Чжи, и принцесса Лю Юань. Мысленно он добавил: «А вот Шенне это не понравится, и её варвару тоже, если она решится признаться ему». Бывшую любовницу следовало хорошенько щёлкнуть по носу, а то она чересчур зазналась, когда прыгнула в постель неотёсанного кочевника, будь он хоть трижды шаньюем.
