Aggression and Tenderness

Холодный ночной воздух пробирается в комнату через открытое окно, колышет светлые шторы. Хёнджин стоит у окна, всматриваясь в огни города. Ему кажется, они переливаются каким-то слишком тёплым светом. Он пробирается в душу, расцветая бутоном в груди, пуская корни глубоко в сердце. Ветерок оглаживает полуобнажённое тело, очерчивает острые ключицы, скользит вниз по груди, пересчитывая многочисленные побои да синие цветки боли, зарывается в слегка растрёпанных пшеничных волосах. Длинные тонкие пальцы зажимают сигарету. Хван приоткрывает пухлые губы, выдыхая кольца дыма на улицу, позволяя едкому веществу слиться со свежим ночным бризом, определённо загрязняя атмосферу. Чувствует, как никотин проникает в систему, губительным ядом разливаясь по венам. Голову дурманит слегка, отдаваясь блаженством где-то в груди. Очередной порыв ветра заставляет лишь достать ещё одну сигарету из пачки, предварительно выбросив окурок в окно. Никотин под кожей греет изнутри, помогая не обращать внимания на ветер, оглаживающий тело. Тихие шаги сзади слышатся будто бы через пелену, а тёплые руки вокруг талии вырывают из раздумий. — Опять куришь, несносный мальчишка? Сколько раз повторять можно? Голос Минхо бархатный, слегка охрипший после сна и такой родной. Тёплые руки скользят по оголённой груди, посылая приятную дрожь по всему телу. Оглаживают широкие плечи, пока чужое тело прижимается к спине. Хёнджин ощущает смазанный поцелуй поверх лопатки. Пальцы задевают одну из ссадин, заставляя сдавленное шипение вырваться из горла. Старший дёргается, порывается убрать руки от груди, но Хёнджин не даёт. — Сам ведь курил, хён. Отвечает Хван, свободной от сигареты рукой накрывая одну из рук старшего. Минхо хмыкает, а потом ловко выхватывает тлеющую сигарету из пальцев младшего, вырывая недовольный вздох из пухлых губ. Хёнджин поворачивается, встречаясь взглядом со сверкающими кошачьими глазами. Ли делает затяжку, смотря в глаза, а затем чуть приоткрывает губы, выдыхая едкий дым прямо в лицо младшему. Хван щурится слегка, но губы всё равно покрывает лёгкая ухмылка. Сигарета летит в окно в то же мгновение, куда сразу же следует и вся пачка. Хёнджин прикрывает глаза. Выдыхает, пытаясь держать под контролем лёгкое раздражение, пока Минхо смеривает его пристальным взглядом. — Ну что? С толикой злости спрашивает Хёнджин, скрещивая руки на груди. Минхо хмурится, смотрит холодно. — Тон смени. Хван хочет возразить, но прикусывает язык вовремя, вспоминая, что перед ним его хён. Зверь внутри покорно опускает голову, Хёнджин вторит ему. — Почему ты всегда перечишь мне, Джинни? Ввязываешься в драки, куришь. Так хочется познать взрослую жизнь? Тон Минхо режет ночную тишину сталью. Тёмные глаза сужаются, ещё больше походя на кошачьи. Хёнджин опускает руки, открываясь перед хёном. — Нет. Тихо отвечает Хван, опуская взгляд в пол, но всё так же чувствуя пристальный взгляд на себе. Холодный, аж передёргивает. — Но продолжаешь делать? Я ведь не раз говорил тебе, чем это всё может кончиться. Ли смягчается, тянет руку вперёд, обхватывает чужой подбородок и приподнимает, заставляя смотреть в глаза. В собственном взгляде больше не плещутся воды холода, лишь горячая и привычная темнота. Она затягивает Хёнджина вновь и вновь, топя в своей бездонной черноте. Обволакивает теплом. Рука Минхо скользит на шею, пальцы вторят яремным венам, по которым течёт горячая кровь. Скользит ниже, подушечками очерчивая багровый укус под ключицей, оставленный им же несколько часов назад. Ли подаётся вперёд, целует уголок губ, расцеловывает щёки и оставляет почти невесомый поцелуй на кончике носа. Простое прикосновение губ, а у Хвана в груди всё сжимается. Он тянется к своему хёну, обвивает талию руками и притягивает к себе. Минхо довольно миниатюрный, да почти на голову ниже самого Хёнджина. Младшему иногда кажется, что дотронься он как-то не так до старшего, так тот сломается, разобьётся о пол, разлетаясь на тысячи маленьких осколков, словно керамика о стену. Однако Минхо совсем не хрупкий, Хёнджин знает это, но сберечь его всё равно хочется. Укрыть ото всех и вся, спрятать от всего этого поганого, прогнившего насквозь мира. Минхо не излучает свет, как это описывают авторы дешёвых романов, под которые блевать можно. Он излучает тьму. Такую всепоглощающую, глубокую, вязкую тьму. Это Хёнджин излучает свет. У него в глазах горит целое звёздное небо, да пояс Ориона чётко виден. Хвана так манит то, как отражаются собственные звёзды в глазах напротив, что сердце каждый раз замирает. Чернота поглощает свет, а Хёнджин уже давно увяз в этом омуте и совершенно не хочет, чтобы его вызволяли из плена этих глаз. — Прости, хён. Тихо молвит Хёнджин. Звук теряется где-то в копне рыжих волос. Ли привстаёт слегка, аккуратно обнимает за плечи, пытаясь задеть минимальное количество ссадин. — Я ведь волнуюсь. Шепчет. «Я ведь люблю тебя» слышится подтекстом, и младший это прекрасно понимает. — Знаю. Я тоже. В тон Ли отвечает Хван, а внутри всё скручивается приятной болью. Такие вечера бывают редко. Такие признания — ещё реже. Хёнджин ненавидит время за то, что не в силах его остановить. Остановить навсегда именно на этом моменте. Вместо этого он выжигает его в памяти, запечатывает навеки на сердце. Хёнджин уверен, Минхо делает точно так же. Убеждается в этом, когда старший льнёт ближе, носом утыкаясь в шею и громко втягивая в себя воздух, будто принюхиваясь. Ещё одна повадка, перенятая у своих питомцев. Хван думает, что защищает хёна, когда рвётся за него в драку, когда расправляется с обидчиками, сбивая костяшки, украшая бледную кожу кровоподтёками и ссадинами. Минхо считает, что Хёнджин — его спасение, его лекарство от всего этого мира. Они нужны друг другу больше, чем сами это понимают. Больше, чем когда-либо признают.