Жизнь в борьбе за маринованную сельдь

«Valsent les papillons — je parle avec les morts.» («Пляшут мотыльки — словами я обмолвлюсь с мёртвыми людьми.») -Ёкояма Хакко

«Признаваться» окружающим — просто. Не то, чтобы это было ложью в лицо (все-таки принимать факт собственной грешности неприятно, и нет ничего такого в том, чтобы для себя как-то по-другому окрестить свои слова), скорее тем, что люди хотели услышать. Все-таки лгать — это когда ты о себе, это что-то такое запретное и мерзкое, то, на что глядят с осуждением. Лгать — это когда ты что-то жадно загребаешь, пока оппонент отвлекся на банальное «вон птичка пролетела». А просто поддакнуть на оскорбление, неудачную шутку, на язвительное замечание за опоздание и прогул… Это же то, что они все и правда хотят слышать. Убедиться в своей правоте, упиваться, глядя на кивнувшую в ответ на «эй, крашеная», «пустышка», «кукла», или на удачно потупившуюся ученицу, «стыдящуюся» своего поведения. Давать окружающим то, что они хотят — просто. Это выглядит, как признание, как неутешительная констатация факта. Надо просто кокетливо вздернуть уголки губ и скептично приподнять брови, смотря куда-то вдаль, изобразить секундное размышление и кривенькую улыбку, изобразить скрываемое поражение. Да, вот такая я нехорошая, нелегко признавать, но ты прав, ты меня осадил. Потом, секунд через пять уже можно кинуть косой взгляд обратно, и обязательно увидишь триумф на лицах. Надо просто поджать губы, проморгаться и напрячь челюсть, изображая смущение и раздражение, как будто ты не рада слышать очередное «хабалка» и «наглая». Как будто это какая-то очень болезненная для тебя правда. И молчать, избегая взгляда. Избегать взгляда — главное, это удивительно хорошо помогает как отлично сыграть без надобности выдержанно смотреть в глаза, так и изобразить собственное поражение. Да они прямо наслаждаются этим, когда ты отводишь глаза и раздраженно закусываешь губу. Это же значит, что ты проиграла. Глянуть обратно тоже можно, но уже сев за парту, и ты обязательно увидишь, как с лица оппонента спадает злость и готовность к конфликту, а потом ты слышишь вздох успокоившегося человека, поставившего кого-то («тебя» говорить не хочется) на место. Давать то, что нужно им — просто, как расписываться на клочке бумаги. Просто, как отшвыривать ненужную тебе вещь в руки тех, кто ее жаждет. Тогда почему чувство тяжести только нарастает? Признаваться самой себе не хочется.

***

Люция не привыкла вкалывать, как какой-то заучка. С одной стороны, это нужно было делать, из банальных наставлений в младшей школе, общепринятого «быть хорошим», и может даже немного из-за чисто детективных историй про маньячил и неудачников, которые еще на школьной скамье вели себя девиантно. С другой стороны… хочется презрительно фыркнуть. Она сидит на второй парте, правда, это все еще далеко от доски и куда ближе к двери. На то и был расчет. Как ни странно, в этот раз она даже не задержалась в коридоре со звонком, потому что всю перемену просидела в классе, задумчиво тыча ручкой в каракули на тетради. Учительница, кажется, удивилась, но ничего не сказала. Какая разница, проблем меньше, на том спасибо. Когда-то Люции искренне хотелось войти в положение уставших и раздраженных педагогов, но она отбросила эту затею. Правильно говорится: твоя жалость — твоя слабость. А дальше что, помочь какому-нибудь мужику втащить тяжелые сумки в фургон, оказавшийся поздно вечером в пустом дворе? Себе дороже. Люция заученно отвечает на вопрос, когда до нее доходит очередь, и ловит себя на мысли, что скучает по Салли — он сейчас не тут, а где-то тремя этажами выше. Потом она задумчивым взглядом окидывает класс — где-то у окна ютятся Бон, Атикин и Вэй, читающая свой отрывок текста, неподалеку — Мэд и сверлящая его спину взглядом Шэдоу. Запоминать их новые имена немного сложно, но забавно. Слышать свое новое еще непривычно. Эти ребята волей судьбы оказались с ней в одной тарелке, правда, об этом никто не знает. Да и сейчас не особо видно. Они все такие непривычно-уставшие, запертые в этой душной коробке с видом на проезжую часть. Пиратами, или чем они являются, оказываясь на Шхуне, они нравятся ей больше, может, потому, что там работают несколько иные социальные правила, чем тут, в школе. На Шхуне — не идеально-мирно, но всяко спокойнее. На Шхуне тебя не окунут головой в унитаз, не порвут тетради и не будут болтать о тебе ерунды. На задней парте, словно в такт ее мыслям, шепчутся одноклассники, обсуждая чьи-то фотографии, или чьи-то переписки. Люция не слышит точно, но по насмешкам понимает, что кому-то перемывают кости. Она не понаслышке знает, как работают слухи — неважно, как на них реагируют: злорадно хмыкают, косятся, шутливо осмеивают. То, что прошлось по толпе, останется в ней надолго. Дружественная компашка, прыснувшая всего раз после того, как за очередной прогул ее (сквозь зубы и шепотом, правда) окрестили довольно похабно, с учетом того, что речь шла о школьнице, припомнила Люции эту кличку не раз и не два. Хотя во всем были свои плюсы, даже в неприветливом окружении. Редкие доброжелатели казались скучными и никогда не лезли в конфликт, и такая жизнь без возможности почувствовать себя хоть сколько-либо влиятельным и опасным, была хуже надоевшей учебы. Лезть на передовую и огрызаться, как Бон, молча засучивавшая рукава и отвешивающая подзатыльники гогочущим одноклассникам, или как эта тупая моралистка Шэд с ее абсолютно тупыми тирадами, пытавшимися пробудить совесть в — Боже, да это же смешно! — куче хихикающих детей, было энергозатратным и… ненужным. С кучей чертей под боком было весело. Средняя школа превращалась из скучных серых стен в смешной балаган. С одной стороны это вызывало много проблем, но это было всяко лучше, чем корпеть над знаниями, от которых не было реального толку. Люции всегда казалось, что дело тут вовсе не в знаниях, а в системе дисциплины и подчинения. Будь тут на самом деле учеба — ее бы давно выкинули, а ведь она держится как-то. Значит, дело в чем-то другом. Ужасно скучном, ненужном и заставляющем тебя чувствовать себя птицей в клетке. Собственно, поэтому мысль о том, чтобы прилежно учиться или же сидеть тихо, оказалась тут же отброшена. Куда приятнее по жизни (если та неимоверная скука, которая сопровождала Люцию сейчас, станет со временем «дальнейшей жизнью») было искать себе приключения на задницу. Не было смысла пытаться укрыться от кучи ополчившихся против дисциплины сверстников, а находиться в толпе заводил было как-то безопаснее. Возможность скрасить свою жизнь чьими-то проказами на самом деле была не возможностью как таковой, а ультиматумом — ты либо сидишь и пишешь скучные конспекты, как от тебя этого ждут, и тогда не жди от нас пощады, либо ты завтра притаскиваешь бумажки и мы плюемся ими в ботанов. Не было смысла противостоять — тебя бы в любом случае заткнули, не было смысла пытаться идти на компромисс — по растерянным глазам Шэд, из раза в раз пытавшейся сгладить ситуацию, было ясно, что лучший способ не портить себе жизнь — просто влиться в эту компанию, стать ее частью. Пусть даже этот способ развлечения тяготит тебя сильнее, чем веселит. Пусть даже ты не ощущаешь искренней радости от того, что ты так же носишься, уничтожаешь, смеешься кучей голосов, придавливая к земле, и с азартом наблюдаешь за тем, как кто-то постепенно гаснет, прячется и с годами трясется все больше. «Интересно, — думает Люция, глядя в спину Мэду: сегодня он на удивление болтлив, хоть и устал так же, как и все — а ощущают ли этот триумф другие? Или это какое-то выдуманное чувство, вроде как присущее коллективу, но на деле отдающееся угрызениями совести глубоко в душе каждого, который пытается убедить себя в том, что это весело?» Всегда ли злая куча детей при распаде на отдельные элементы остается такой же злой? Люци вспоминает Шхуну. Почему Шхуна? Это место появилось недавно и совершенно неожиданно, как двадцать пятый час в сутках. Находиться там было интересно, хотя бы потому, что это было похоже на чью-то игру. В один день она проснулась, лежа на смоленых досках, слыша океан и глядя в небо, и даже подумала, что спит, что ее похитили и увезли куда-то далеко. В тот день она знатно удивилась, обнаружив рядом не менее ошарашенных знакомых, и даже несколько чужаков, оказавшихся здесь непонятно как. Казалось, что жизнь превратилась в реалити-шоу с кучей случайно выбранных людей, которым надо объединиться, чтобы выжить. Может, подростки и дети тоже своеобразно объединяются, чтобы выжить? Потому что по отдельности бы… — Тебя спросили, — шепчет кто-то над ухом, и кемарящая Люция удивленно вздергивается, громко выпалив: — Какая моя строчка? На нее смотрит весь класс. — Третья с… ладно, спи, — устало отмахивается преподавательница, заметив расплывающийся взгляд ученицы. — Я прочту, — уверяет последняя. По указке соседа находит нужные строки и даже безошибочно вставляет нужные предлоги. Учительница ничего не говорит, молча записывая что-то, а потом отворачивается к ноутбуку на столе, видимо, чтобы поставить оценку. Люция не знает, за что, но уверена, что там будет тройка. Просто заранее предугадывает. Отличные оценки она уже не получит, даже если будет отвечать правильно, как сейчас. Быть «объективно хорошей» — невозможно, это, пожалуй, было первое, что уяснила Люция. Шанс понравиться учителям она упустила — методично пропадала с уроков, скучающе листала ленту в телефоне, молчала у доски (с тем же скучающим лицом человека, чье время тратят попусту) — и это не дало ей никаких поблажек и возможностей отсиживаться на мало-мальски ненужных предметах, как это выходило у зубрил, которых даже не спрашивали. Понравиться учителям? Ради чего? Это было и не нужно. От травли любимчиков никто не защищал. Преподавательский состав на время конфликтов оставался в стороне. Его полномочия здесь оканчивались. Лезть к детям, которые в коллективном стремлении устранить неприятности становились злыми и неадекватными, было плохой идеей, пожалуй, тут Люция даже была в какой-то степени согласна со взрослыми. Пытаться снискать расположение у сверстников было парадоксально похожим на попытки заделаться в любимчики — было сомнительным удовольствием и никогда, никогда не давало гарантий. Что взрослые скучающе пялились на то, как тебя тянут за волосы и лапают со спины, что дети были готовы гоготать, глядя на то, как ты оправдываешься, стоя перед преподавателями. Настоящих друзей нигде не было. Несмотря на усталость, Люция справляется даже с выданным ей на прочтение текстом. Делает, правда, пару заминок и несколько особо сложных слов выходят правильно не с первого раза, но она справилась. Когда выданный ей лист идет обратно по партам и когда одноклассник передает его прямо в руки учительнице, она невольно вспоминает картину «Сотворение Адама». То, как руки классного задиры и строгой преподавательницы держатся за один лист бумаги, словно какой-то договор между ними, кажется какой-то символистской хренью. Метафорой, как их еще называет Анис. Но несбыточной. В жизни фигурировали два враждующих лагеря — взрослые и дети, и выбор между ними был ужасным, потому что любой выбор был неправильным и нес больше проблем, чем выгоды. Опять же, у тебя нет друзей, помни об этом. Люция подумала-подумала, и решила, что гнев преподавателей она как-нибудь да снесет, а куча наглых сверстников рядом просто не дадут ей сходить с ума от скуки. Она свой выбор сделала. Как-то приспособилась к этому кошмарному мирку средней школы. Но дерьмовое чувство, сжирающее изнутри, не исчезло. Не хотелось признаваться — но от него нельзя было избавиться. Что-то было не так, что-то еще оставалось недоделанным-нерешенным. Люции, как и любому мало-мальски проблемному ребенку хотелось верить, что она все делает правильно, особенно в том мире, в котором все вокруг галдели, что нет. Мысль о том, что жизненная ситуация, в которой она оказалась, изначально не давала ей шансов на нормальную спокойную жизнь, в голову не приходила. А если и приходила, то ее усердно отгоняли. Все-таки никому не хочется признавать, что тебя не устраивает окружение, из которого ты не в силах выбраться. Никому не хочется терять последнюю уверенность в себе и понимать, что ты ничего не с состоянии сделать, чтобы перестать прогуливать занятия и игнорировать сообщения из-за боязни мира, в котором ты живешь. Люция лениво смотрит на внезапно загоревшийся экран телефона, на котором высвечивается «мы с папой в командировку. оставили деньги и продукты. не скучай». И кажется ощущает что-то, тормозящее дыхание, что-то одновременно легкое, но своей легкостью выветрившее все силы из тела. Ну, хоть перед кем-то на ближайшие три-четыре недели не нужно будет показушно улыбаться. Звонок внезапно ударяет по ушам, и Люция, все еще кемарящая, даже не сразу понимает, что он значит. Начинает собираться на несколько секунд позднее, чем обычно, и из класса выходит почти последней. Торопиться некуда — пятница же. Когда она понуро листает электронное приложение с оценками за сегодня, обнаруживает четверку, полученную на последнем уроке.

***

«Чего сегодня не осталась? Могли бы погулять» Люци валяется на кровати. Шторы задернуты. Не плотно, но в комнате — приятный полумрак. Ноутбук с фильмом, поставленным на паузу, тоже неярко светит экраном — он уже давно так стоит, минут десять, наверное, и скоро погаснет, перейдя в режим энергосбережения. Люция с ленивым любопытством смотрит на него, ожидая, как и этот источник света пропадет, и с томлением считая секунды. Забавно, что он гаснет окончательно только тогда, когда Люция отвлекается на уведомление о сообщении, поэтому ей остается только кинуть на девайс мимолетный взгляд и облегченно выдохнуть. «Устала капец» «Дай поваляюсь дома» «Неделя фиговая вышла» Она не особо задумывается, отправляя эти сообщения Салливану. Ей не присущ лаконичный и грубоватый стиль, но сейчас на большее не хватит силы воли. Да и вообще, это же просто пара сообщений. Родители и правда уехали, вроде надолго. С учетом того, что сегодня было третье апреля, можно было рассчитывать на халяву. Обычно поездки не занимали больше двух недель, поэтому где-то к двадцатому числу они должны будут вернуться. Если не раньше. Они всегда любили сюрпризы. Мысленно прикинув дату в пятнадцатое апреля, Люция удовлетворенно прикрыла глаза. Вот и отлично. Примерно неделю в школе похалтурить можно. Может, прошвырнуться на выходных. Хотя нет, лучше посидеть дома. Извиняй, Никос. «Ясно. Тогда отдыхай :)» «Если что, пиши» -Ага, — лениво думает Люция, но ничего не отвечает. Она откладывает телефон в сторону, задумчиво смотря в потолок. Не хочется социальных взаимодействий. Ни с кем не хочется гулять. Ни с Никосом, всегда таким внимательным и настораживающе вежливым, ни с бесшабашными Бон, Вэй и Шэдоу, ни с придуривающимся Мэдом. Вообще. К каждому из них постоянно нужно подбирать слова, жесты, взгляды. Люди друг от друга не отличаются. Взаимодействие с ними одинаково утомляет. Нет разницы, требуют ли они от тебя унижаться-подыгрывать, или же они доброжелательно-интересующиеся, «все ли в порядке?». Нет разницы. Настоящей ни перед кем не побудешь. Люция ловит себя на мысли о том, что люди — разные в поведении, но одинаковые в сущности своего общения настолько, что становится физически тяжко от того, как, на самом деле, утомительно иметь с ними дело. Не хочется думать о том, что по-настоящему тут нет друзей, но теперь эта мысль, от которой удавалось отмахнуться раньше, теперь нависает над головой, как неоспоримая, но ужасная в своем существе истина. Им всем что-то нужно. Кивать, закатывать глаза, поддакивать, молчать, врать, гулять. Писать, если что. Люция закрывает рукой глаза. Рот кривится от судороги в челюсти, но ей удается превратить это в улыбку — непонятно, для кого. Она одна. А привычка осталась. Пожалуй, слезы нет смысла прятать.

***