Alea jacta est.

Любил ли он языки? (Речь, конечно же, о неродных, позвольте заметить.) О, право, в чем вопрос. Это было намного лучше, чем невысказанно-пошлые знаки в спину раздражающим людям, которым по статусу ты не можешь объяснить подробно, что же тебя возмущает. Впрочем, ты вообще не волен высказать, что тебя не устраивает. И хотя мы живём во время свободы слова и мысли, но действительно имеет крылья только последнее, слова же стоят рядом с табличкой "свободны", увешанные цепями с несуразными названиям "вежливость", "моральные нормы", "воспитание", "уважение". Он, вероятно, назвал бы подобное жестоким обманом, ведь отдавая конфетку, её предварительно запаяли в железо, дабы никто не смог съесть. Так что же. Языки — голоса культур, душ наций и государств. Как он любил, уходя, бросить дерзкие слова на чужом диалекте, не боясь осуждения и собственных мыслей о том, что он пачкает своей невоспитанностью статус семьи и фамилии. Он всегда произносил медленно, смакуя, давая словам ту интонацию, которая удобна была ему. И да, легко предугадать, ещё ни разу не было понято его наглое покушение на достоинство личности. Ему позволено было вспылить, но не эмоциями — витиеватыми проклятиями с латинского, немецкого, испанского и немногих других, изучение которых добровольно сложилось на его плечи в возрасте чуть меньше шести лет. В то время он уже чувствовал неизъяснимую тягу к чужому, беглому языку. Все началось тогда, когда отец взял его в очередную командировку. Помнится, как вчера, они остановились на разбитой дороге, заплутав перед самым городом, съехав на другую ветвь дороги. Он тогда непослушно выскочил наружу, сморенный духотой воздуха внутри, сжимающий пальчиками вездесущую игрушку зайца с голубыми пуговицами и протертой ногой — не секрет, что у каждого маленького человека есть любимая игрушка, значимость которой определяет, несомненно, душа, которую взрослые намеренно заталкивают в яму с годами, поклоняясь Богу-разуму. Его разноцветные глаза (что-то вроде гетерохромии, генетическая болезнь — таков был вердикт врачей) остановились тогда на старике, что, горбясь более, чем и так имел, собирал местные цветы, названия которым он тогда, верно, не знал. Сейчас же вот вам знание, досадливо изъятое из полсотни книг в отцовской библиотеке годами позже, подталкиваемое, прости Боже, невероятным любопытством и тёплым воспоминанием — centauréa cyánus (василек синий). Да, удивительно, но вплоть до семи лет он не имел понятия о существовании подобного рода цветов, напоминающих ему густую синеву родного неба. Подобные растения росли более где-то на территории России, Украины и близлежащих странах. Но не в его горячо любимой Швейцарии, которой были посвящены все его года вплоть до сегодняшнего дня. В Германии же, скорее всего, они были распространены искусственно. Возвращаясь к прерванному рассказу — старик был ухожен, вызывал странную мягкость и уважение к себе, стоило хоть раз увидеть его лучистую улыбку, сравнимую разве что с лучами полуденого солнца, которые легко пробиваются сквозь салатовую листву молодых деревьев. Старик тот тогда неловко махнул ему сухой загорелой рукой (до чего удурчающе на фоне юной прозрачно-болезненной кожи), живо поправляя букет, зажатый подмышкой. И, пока отец был занят разговором с матерью, похожим на нервную, но мягкую ссору, мальчишеские ноги уже подбежали к объекту изучения, боязливо остановившись в паре шагов. — Diese Blumen sind wie die Farbe deiner Augen, Engel.¹* Тогда весь мир сжался в звучании этих слов, в прекрасной грассирующей "р", в чуть проглоченных слогах. Говорят, немецкий язык — собачий, но что за невежды посмели на весь свет язвительно выразить свою неприязнь, совершенно, к слову, глупую и приземистую? Этот язык был похож на энигму для него, настолько прекрасные звучания ублажили его слух. Из всего сказанного, он понял тогда лишь "ангел", смущённо тиская лапу зайца, доверяя интуиции, которая говорила, что так назвали его. — Простите, я не говорю на немецком, только на итальянском... Какой смех, право? Ведь в Швейцарии на большинстве территории говорят именно на пресловутом немецком. Но ему не повезло родиться в итальянской части, которая была, позвольте заметить, смехотворно мала. Выехал он оттуда тоже впервые — матушка уговорила тогда отца, сказав, что их сын уже достаточно вырос, чтобы расширять свой узкий, в пределах их дома (время для усмешки, господа), кругозор. В ответ на его быстрые слова (Боже правый, ему жаль старика, тогда бы его не поняли даже родители, так быстро он сказал) старик молча протянул василек, указывая сначала на чашу лепестков, а после на его левый глаз. — Nimm es.²* Он готов был назвать этот язык языком Богов, такое сильное действие оказывалось им. Ах, этот "ним ес", позволивший ему утонуть в ворохе ласки и мягкости, которые не могла дать ему даже собственная мать (чрезмерно любящая, право). Василек перекочевал в объятия зайца, находя там свой дом — узловатые пальцы старика, испещренные бугристыми венами, мастерски примостили его под лапу, не задевая более ничего. Подошел отец, обеспокоенно глядя на развернувшуюся картину — ах да, он с детства боязлив и закрыт, но этот язык развязал бантик на двери к его душе. — Он обычно не говорит с незнакомцами, надеюсь, ничего такого не произошло? Прошу простить. Английский, и как раньше он не догадался говорить именно на нем. Хотя, скидывая вину на возраст, даже всемирный язык давался ему прескверно из-за отношения равного не менее пытке. Немец ответил отцу на немецком, хмурясь — видимо, не только он чурался изучения известного всем языка. Глава семьи мягко ответил ему уже на немецком, заставив сравнивать звучания и нет, все не то. У старика входило намного лучше. Так он и познакомился с чужим языком, влюбившись без остатка, начиная днями и ночами доставать отца о помощи в сем нелёгком деле. Так вот, предаваясь своему желанию в последующие года, сейчас пожинает плоды в виде знаний шести языков, не считая родного. Наслаждается этим уникальным знанием и использует его ежедневно. Бывает, и не в лучших ключах. Как говорится, acta est fabŭla.³* Он, Сиэль Фантомхайв, просто человек, отданный искусству, музыке, литературе и языкам. И все это ему позволено и открыто всю жизнь — Винсент и Рейчел поддерживают любое его начинание, благо деньги позволяют это. — Сиэль, дорогой, твой учитель по фортепиано изъявил желание прекратить занятия по личным причинам. Что ж, жаль, ведь он так любил посылать его с Бахом вдвоём в лёгкий путь, припудренный неблагозвучными иностранными высказываниями, изучение которых проводилось строго самостоятельно, ведь, в противном случае, возникли бы вопросы, которые ему, конечно, не хотелось освещать. Звали его, если ему не изменяет память (он не любил звать учителей, предпочитая жесты или взгляды), Рафаэль, что навевало скуку. Сиэль бы проклял себя, если бы позволил своему языку хоть раз очерниться подобной святостью. Мурашки по коже от одного представления, брр. — Мы уже нашли нового, если ты не против. Один звонок и ваши занятия начнутся. Сиэль неопределённо качнул головой, накалывая на вилку кусок жирной сочной индейки, наблюдая за стекающим по поджаренному мясу и капающим на белоснежную тарелку соком. Музыка была его недавним увлечением. Она влекла его звучанием, но сольфеджио утомляло его и навевало убийственную скуку. — Звони, мам. Я не против, ты же знаешь. Только предупреди, что я не хочу видеть в программе Баха. Он уже осточертел мне. Винсент улыбнулся, заглядывая в холодные глаза сына. Ранее летняя синева стала льдом, растопить который даже родители были не в силах, грустно вопрошая, что они упустили из его воспитания, впрочем, не пытаясь его перевоспитать или как-то надавить, довлеть, за что он был безмерно благодарен. — В таком случае, мне стоит назвать его имя? Он из... — Мне это совершенно ни к чему, спасибо. Лишь выполняет дело, мне необязательно знать, что он и кто он. — Сиэль, все же помни об уважении. Оно должно исходить изнутри, а не быть элементом вежливости. Да, отца парень не слушать не мог, он более влиял на внутренне устроение, нежели мягкая, как шёлк, матушка. Рейчел создана только для любви, наверное поэтому его никогда не наказывали так, как он видел на рынках, где родители не чурались приударить свое чадо. Сиэль каждый раз презрительно гнул линию губ, отмечая, что если бы они тратили больше времени и ума на дитё, то никакое рукоприкладство не встало бы ребром, вынуждая прибегнуть к нему. — Моё уважение нужно заслужить, ты же знаешь это, пап. Я Фантомхайв, и не собираюсь уважать всех тех, кто имеет честь дышать в этот час. Мне с головой хватает того, что я уважаю свою семью и род. — Себастьян мой друг. Когда ты был маленьким, он часто приезжал, но позже вернулся обратно на родину, потому что его попросили преподавать. Что ж, друг семьи? Тогда это немного меняет дело. Но, заметьте, немного, черт возьми. Просто ради отца он будет высказывать уважение чуть тщательнее, чем человек заслужил бы в его глазах. И это огромное снисхождение. Тем более, никакого Себастьяна он не помнил и слышать о нем не слышал. — Так значит он ненадолго здесь? — Нет, его пригласили в университет неподалёку, поэтому он обмолвился, что не прочь вновь заглянуть к нам в гости. Тут же я поделился новостью об уезде твоего преподавателя и сообщил, что озадачился поиском нового. Себастьян предложил свою помощь. Едва сдержав усмешку и гримасу недовольства от ситуации, Сиэль откинулся на стуле, закинув ногу на ногу. Рука привычно взъерошила чёлку. — Почему я его не помню? — Если помнишь, ты очень боялся незнакомых людей. А Себастьян тебе понравился сразу, поэтому ты ещё больше боялся его и вечно краснел. Ты не дал ни ему нормально с тобой познакомиться, ни себе. Какой ужас, Боже. Он уже подумывает об отмене занятий. К черту эту музыку, она не стоит таких жертв. Серьёзно, на кону его гордость. А если этот Себастьян будет относиться к нему как к ребёнку? Он же явно не выдержит это. — Ему около сорока? — Ему двадцать семь. Последний раз вы виделись одиннадцать лет назад. Отпитый сок запершил в горле, заставляя откашляться. Почему такой молодой? Всего десять лет разницы. Ему было девять лет, тогда какого черта он ничего не помнит с этим загадочным Себастьяном? Сиэль думал, что девять — осознанный возраст, и отступать от таких утверждений не желал. Рейчел, к слову, уже давно покинула их общество, видимо счастливо решив не откладывать звонок вышеупомянутому "другу". — И чем же вы друзья, с такой то разницей в возрасте? Насмешки он сдержать не смог, поспешно прогладывая её вместе с вишневым пироженым. Видит Бог, вишня — лучшее, что произрастает на этой грешной Земле. — Он очень умен, и у тебя у самого будет возможность проверить мои слова на практике. — В таком случае, молюсь о том, чтобы разочарование не наступило так быстро. Посмотрим. Dies diem docet.⁴* Сиэль медленно встал, чуть покачнувшись на носках. Винсент задумчиво смотрел на него. — Elephanti corio circumtentus est.ⁿ* Любил ли он то, что отец знал языки? Да, но порой это так мешало. На это выражение Сиэль мог лишь усмехнуться и пожать плечами. Латинский — любимый, если иметь ввиду выражения и цитаты. Кладезь философии. Почему то многие выражались именно на нем. Не успел он и шагу ступить, как на кухну залетела (почти в прямом смысле этого слова) довольная Рейчел. — Себастьян будет здесь через два часа. Волосы на затылке зашевелились, право. Если учесть то, что им до города всего то час езды (они жили одни на несколько километров), то его предположение о том, что этот таинственный преподаватель живёт в их городе облекалось в серую абсолютную истину, не радующую глаз и остальные части тела. — Я думал, он устал и хочет отдохнуть после дороги. Когда я ему звонил, он был ещё в пути. — Он что, в Лугано? Фантомхайв молился о том, что просчитался. Он готов признать свою ошибку и глупость, только ради отрицания. Что за вздор, почему тут? — Конечно, ты же знаешь, Лугано — научный центр. Ещё и прекрасный городок для отдыха. Вода у самых ног. Это прелестное место, Себастьян охотно разделил наше мнение. Дьявол! Судьба, разве нельзя было хоть раз улыбнуться ему? Через два часа этот некто постучит к ним в дом, с порога засыпая его насмешливым взглядом и словами: "Сиэль, а помнишь...", от которых он, уверяю вас, не избавится даже на своих занятиях. До чего удурчающая ситуация. Он чем-то задолжал Аду в прошлой жизни? К чему такие меры наказания? Ему ещё нет восемнадцати, а жизнь вовсю взялась за его кривобокое воспитание? — В таком случае мне стоит приготовиться к приезду гостя. Мам, пап, спасибо за обед, было приятно. Позвольте откланяться. Любящие кивки стали ему ответом, после которых он, старательно неспешно вышел из кухни, взбегая на второй этаж, на котором жил один. Родители обживали весь первый. Если говорить честно, то второй этаж был по меньшей мере странным. Он вёл в одну комнату, заходя в которую вы попадали в крайнее замешательство, потому что это была огромная двухярусная гостиная с панорамными окнами, фортепиано, диваном и шкафами с книгами. Но тут же была лесенка, что вела на второй ярус, на котором не было ничего кроме трех дверей в три спальни. Зачем? Кто знает. Спальни все одинаковы размером, возможно, так сделали для гостей, но он жил тут уже пять лет и наслаждался предоставленной территорией. Ах да, на первом ярусе притаилась в углу дверь в санузел. Все удобства. Спальня. Как он любил свою спальню. Покрашенные им в белый стены, которые украшали аккуратно выведённые цитаты из разных языков. Каждая соответствовала ситуации. От пола практически до потолка была исписана вся левая сторона — прямо напротив кровати. Вертикальные и горизонтальные — выражения подбивались друг под друга, идеально гармонируя. Его спальня была негласным вето для всех — родители не навещали комнату, предпочитая дожидаться его на диване в гостиной. Он был благодарен. Чувствовал имение своего безопасного места, и хоть сим было призрачное видение, ему было вполне достаточно. Уважал он, уважали его. Разве не идиллия? Ноты, разбросанные по всему белоснежному меховому ковру выглядели почти как произведение — он бывало нервничал, когда пальцы почти к середине нет да срывались, путались. Сиэль просто одним движением сносил все, вставая. Что там? Acta est fabŭla.³* Пальцы вяло подбирали тонкие листы, неустойчиво устраивая их на законом месте — над клавишами. Чёртов гость, нарушающий его произведение искусства. Фантомхайв упал на ковёр, проведя руками по мягкой поверхности, чуть сжимая мех. Пусть снидет к самому Дьяволу, он не хочет сегодня никого видеть. Голова повернулась к окну, замечая тучи, что роком нависли над горами. Сиэль питал слабость к этому виду: дом стоял на горе, и за окном словно обрыв, чуть дальше долина, расколотая рекой. В плохую погоду туман полностью скрывал её от любопытных разноцветных глаз. Погода всегда была с ним едина — она давала огромные силы, заставляя идти против мира под руку. Первая попавшаяся книга перекочевала в руки. Шекспир, как символично. "It is not in the stars to hold our destiny but in ourselves." (Наша судьба не в звездах, а в нас самих.) Он любил эти слова. Они напоминали о том, что смотря в небо, нужно думать как построить самолёт, а не мечтать о крыльях. Дальше форзаца он не зашёл — знал наизусть, вспоминая тёплые вечера под палящим солнцем на балконе. К слову, поминая о том — пришлось встать, распахивая балконные двери настежь, позволяя прозрачной тюли колыхаться от душного предгрозового ветра. Пахло озоном — похоже будет добрый ливень. Успеет ли их гость? Сиэль сел на теплый, нагретый от солнца кафель, поднимая голову, чувствуя, как сизые волосы щекочат шею. Лодыжками он жадно собирал тепло с балкона — парень любил шорты, невинно-удобно для мая в Швейцарии. Черт, это лето последнее, а после тяжёлые года университета, экзамены вскоре, поступление. Всё это так утомляло. Думать об этом совершенно не хотелось. И хоть поступал он туда, где в себе был уверен, маленький червячок страха все равно щекотал внутренности. На губы упала первая тяжёлая капля дождя — язык ловко её слизнул. Не успеет, статься. Вторая капля попала куда-то на край шорт. Третья, четвёртая. Так быстро, красиво. Мелодичный перезвон вырвал его из оцепенения, заставив вскочить на ноги, уходя из зоны досягаемости для последующей стены дождя. Успел таки, какой удачливый. Голоса глухо доносились снизу — он слышал только Рейчел, которая, как ей и было отдано судьбой, одаривала радостью и любовью незванного гостя. Закрыть бы балкон, да только тело охватило оцепенение, давая только возможность смотреть на то, как быстро намокают тюль и край ковра. Кощунство, но кто что ему скажет? Это его остров, его тихая гавань. — Сиэль, дорогой, полдник! О Боже, нет. Конечно же это лишь повод выманить его на съедение льву. Да к черту, Сиэль уверен, что даже двадцать семь не оправдывают этого "друга", который будет похож на брюзжащего жирного чинного мужчину. Он говорил, что спускаться не хотелось? Так вот, это минимализированая формулировка. Но родители прежде всего требуют воспитанность, которую он с грехом пополам готов предоставить в чужие загребущие руки. Невежество, что более, вопиющая глупость! Лестница скрипнула под босыми ногами — ненавидел ходить по дому в чем-то кроме гольфов, но те лежали, смирно ожидая зимней участи. — Себастьян, садись, Сиэль сейчас спустится. Рука коснулась ручки приоткрытой двери на кухню. Одновременно с открытием двери он услышал (Боже правый) голос ангела (фу, как пошло, он, верно, смеётся) демона, конечно же. — Совершенно не помню его, с удовольствием ублажу свой неприхотливый взгляд. Бархатный, глубокий голос, остающийся в ушах мёдом, медленно стекающим к губам, дразняще щекочущий щеки, остающийся вязкой субстанцией на юрком языке. Полдник? У него слюни на голос, к черту торты. Глаза жадно искали источник, желая разувериться, разочароваться — пусть морок спадёт к его ногам, а он раздавит его без жалости, брезгливо отходя на пару шагов. Но и тому не дано было сбыться: шелковые (о, он уверен в этом) чёрные волосы, благородный стан, избалованный изгиб края губ — скрытая насмешка (кому, как не ему знать об этом все и немногим больше?). Губы, дьявол, эти губы. Остановимся на том, что он ценитель красоты и врождённый критик, умеющий наспех составлять оды подобным природным божествам. Чуть бордовые, поддернутые тонким слоем слюны — владелец имел в привычке облизывать их? (Можно ли предположить, что у него сухие губы?) Но все погасло под этим властным, язвительным, гордым, спокойно-холодным взглядом алых глаз (разве существует такой цвет?), на дне которых притаилась явная насмешка. — Так сталось... Сиэль? Лёгкий кивок головы, и он, отропевший, проходит к своему стулу, садясь неественно ровно. И да, он готов признать, что маленькая версия его имела неплохие вкусы и виды. Впрочем, о видах... — Здравствуйте. Именно он, как можете видеть, других детей мои родители не имеют, а по мне явно не скажешь, что я взрослая особь. Холодно, как положено, скрывая тонну яда, словами проверяя объект на воздействие и ум (умение увидеть и ответить на насмешку, конечно же). Стакан с соком перекочевал в руку, что неохотно начала его расскачивать — Сиэль замер в предвкушении. Теперь разочарования не хотелось, но ведь он знал — идеала не существует. Потемневшие глаза медленно опустились на руку, что выдавала с головой парня, имеющего набор совершенных по своей природе масок. Ухмылка тронула губы, после чего Фантомхайв резко отставил стакан — его предвкушение не просто легко раскрыли, но ещё и поиздевались над ним. — Однако, порой необходимо проявить некое слабоумие, которое в купе с вежливостью смотрелось бы почти очаровательно. Ведь общество требует воспитания, право. Этот изысканная форма изъяснений рождала истому, что прокатывалась через все тело, замирая и захлестывая душу, о существовании которой Сиэль знал едва ли не с рождения. Всё представления о красивом, но неотесанном болване разбились где-то за спиной, не выдержав давления. — Сиэль, будь терпимее, ты вновь проявляешь себя не в лучшем свете. Ничуть не укоряющий тон, мягкий взгляд — парень не соврет, если скажет, что подобное не влияло на него. Отец словно знал все рычаги управления им, умело подталкивая в нужном направлении. — Оставь это, Винсент. Темперамент ценен более, чем слепое повиновение. Нет, если чужие слова будут вызывать столько удовлетворения, то недолго и до ручки дойти. Хотя, оставалась ещё надежда, что как преподаватель он не очень. В любом случае, сегодня проверять Сиэль это не желает. — Может после полдника Сиэль покажет тебе уровень своих навыков? Люцифер и то милосерднее его отца, что хитро смотрел чуть выше своего бокала, зная, что одна сторона не откажется, а вторая не сможет этого сделать. Что за вопиющая жестокость? Парень перевёл глаза на мать, но та мягко ему улыбнулась, даже не думая спасать ситуацию. Помощь ждать неоткуда. Танака (их дворецкий, что ранее не был представлен, утонувший в ворохе мыслей Сиэля словно птичка в волнах), деликатно поинтересовался у гостя, чего он желает. Фантомхайв легко отмел вариант с соком (что за смех, подобное предположение равно забаве наивного ребёнка), предрасполагая выбор вина. Его заинтересованный взгляд был перехвачен — установилась шаткая зрительная связь, которая была прервана гостем, с хитрой улыбкой указавшего на сок. Первородная злость поднялась внутри — его обдурили. Этот невозможный человек каким-то способом прочитал его мысли, специально выбрав противоположный логике вариант. Сиэль позволил глазам заискриться раздражением, тут же лишая подобного спектакля дражайшего преподавателя. — Вы предпочитаете сок? Разве это не выглядит как желание предаться упущенному детству? Алые глаза холодно сверкнули над краем пригубленного стакана. Вишнёвый сок (его любимый, вишня — благословение) медленно перекатился в теплоту чужого рта, оставляя после себя влажные бордовые губы. Ему не рекомендуется смотреть на подобное. — Отчего нет, ведь со временем детство приглушается суетой будних дней, а после мы забываем и не понимаем детей: своих и чужих, вне разницы. А ведь вскоре мне предстоит вступить с тобой в более близкий контакт, так что я готов пожертвовать своим удовольствием, если это поможет мне в понимании твоей души. Его только что прилюдно назвали ребёнком? Желание придушить этого змея с идеальными губами росло в геометрической прогрессии. Как бы Сиэль не старался выйти победителем, в итоге от него отталкивались и взлетали ещё выше. Но молчать он не станет, увольте. — О, уж уважьте меня. Язвительность нет да проскользнула под холодом слов. Рейчел коснулась его сжатой под столом руки, молча поддерживая, но смеясь глазами. — Себастьян, где остановился? — Нигде. Я сразу к вам. Не успел ещё глянуть возможное место жительства. Нет. Он знал, что сейчас последует. Просто пожалуйста, судьба. — В таком случае, ты можешь пожить у нас. Хоть на все время. Мы были бы рады. Ради Бога, нет. Он готов в него поверить. Рука судорожно сжала стакан, а напряжённый взгляд врезался в чужие губы. — Не хочу вас стеснять. Спа... — Мы настаиваем. ...си его дьявол. — Винсент прав, тем более у Сиэля на втором этаже аж две свободные спальни. Истошный крик разрезал внутренности, вспарывая холодную маску легко, словно она не строилась годами. Искренний ужас отразился на лице, и глаза начали бегать по лицам родителей. Винсент, к примеру, не скрывал чертовски явной усмешки. Себастьян смекнул быстро что к чему, просто посмотрев на изваяние в лице парня. — Тогда я был бы рад. Тем более процесс обучения значительно ускорится. Стало быть мы соседи теперь, Сиэль? — Я бы даже сказала больше, чем соседи. Как только ты поднимешься наверх, ты поймёшь, что я имела ввиду, дорогой Себастьян. Самое время сбежать и попрощаться с одиночеством. — Я, пожалуй, пойду... Перебивать некультурно, вы знали об этом? Вверх безобразия. Особенно, когда он хочет исчезнуть. — Как раз проводишь Себастьяна, замечательно. Винсент хлопнул в ладоши, вставая из-за стола, довольно глядя в глаза гостю. Себастьян поднялся, так и не притронувшись к куску торта, впрочем, как и Сиэль. Рейчел засуетилась, помогая Танаке убрать со стола. Да, если вы взовете к его сыновской совести, он ответит вам, что подобный жест — желание матушки, не более. Всю работу по дому скурпулезно выполнял горячо любимый Танака, считающий их семью птенчиками, которые без его помощи просто не выживут. Сомнительно, но все смирились с этим. Разве что душещипательные нравы не позволили Рейчел оставить все на пожилых плечах. Парень развернулся к выходу, молча указывая дальнейшее направление, не желая ронять ни одного слова из своего рта. Они ещё наговорятся. В голове всплыли незакрытые балконные двери, наверняка мокрая тюль и вторящий ей пушистый ковёр. Черт, и как быть? Не скажешь ведь, что ушёл из комнаты до дождя. Да и не увидеть назревающие тучи было невозможно. Дверь в гостиную он открывал как злой рок, тут же замечая вновь разлетевшиеся по комнате ноты, а некоторые, к слову, ещё летали. Интересно, что нибудь вылетело в окно? Он будет счастлив, если улетел Бах. От открытой двери пошёл сквозняк, поэтому все парившие листы ринулись прямо на Сиэля, который ловко прижался к двери, забыв, что сзади шёл гость. Лист влетел в чужое лицо с изогнутой бровью (преподаватель так оценил порядок, вероятно?). Чужие длинные пальцы ухватили за край листка, спокойно ловя всех остальных "птиц". Взгляд устремился на наглый лист. — Бах, значит. С него и начнём. — Что? На его лице видимо пронеслась вся картина отчаяния, подписанная рукой косолапого художника. Матушка ведь предупредила его? — Бах, Сиэль. Иоганн Себастьян Бах. Чёртовы Себастьяны. Почему они вокруг него вьются как три заслуженных проклятия? — Simĭlis simĭli gaudet.ⁿ* Я недавно его учил, зачем вновь? Злые слова на чужом языке сорвались неожиданно, скорее из привычки. Да и что же? Все равно непонятное никому, будет отрадой ему. — Repetitio est mater studiōrum.ⁿ* Вмиг похолодевший Сиэль резко повернулся к мужчине, щурясь. Очень глупо с его стороны говорить это на латинском — язык известный для людей умных. Смехотворная промашка. — Какие языки вы ещё знаете... — Михаэлис. — Мистер Михаэлис? Осведомлён, значит вооружён. Чтобы вновь не оказаться в столь глупом положении, нужно проявить интерес. — Латинский и всего-то. Фантомхайв расслабленно кивнул, закрывая балкон (от греха подальше, господа), а после садясь за инструмент и немного затравленно глядя на клавиши. Сыграть бы Бетховена или Моцарта на худой конец. Нет же, проклятый Бах. — Верните ноты, будьте добры. Протянутая рука была встречена театрально удивлённым взглядом тёмных глаз. Сейчас они были бордовые более, нежели алые. Странно, это отчего-то зависит? — Помнится мне, ты сказал, что недавно благоверно мучал клавишное творение этим прекрасным произведением? Разве нет, Сиэль? Вот же... демон. Он как суд: "любое ваше слово будет использовано против вас". Руки взлетели вверх, вспоминая ворчливого Рафаэля (ещё раз он вспомнит это имя и сердечный удар постучится в гости), опускаясь на белую поверхность, ловко извлекая нужные звуки. — Как же страдает динамика, избавь меня от этих воплей русалки, молю. Сиэль, потративший на Баха месяц скурпулезного изучения сейчас от возмущения не мог и слова вымолвить. Пальцы сжались в кулаки, а ногти впились в кожу ладоней. — Ты хоть что нибудь слышал о крещендо и диминуэндо? — Конечно. Шипящий ответ и яростный взгляд в холодные насмешливые глаза. Впервые Фантомхайв оказался на месте своих жертв, которые зло смотрели в его ядовитые ледяные глаза. Он любил музыку, но с таким учителем она грозилась стать пыткой. Боги, да он готов переехать к гиперзаботливой тетушке, чем жить с ним на одном этаже. — Ох, может быть ты тогда знаешь и о форте и пьяно? Я буду приятно удивлён. Эту язвительность стоило бы запихать ему в гортань, хорошо протолкнуть и заставить проглотить. У Сиэля не хватало столько злости, сколько Михаэлис вызывал. — Да, я знаю о них. — Тогда почему ты так слепо игнорируешь их здесь? Могу предположить... ты плохо видишь? Себастьян легко пододвинул кресло к фортепиано, расслабленно тыкая ручкой (откуда вытащил?) в лист. Фантомхайв тихо выдохнул, сдувая чёлку со лба. И с ним он будет жить? Лицо искривилось так, словно он съел лимон. Хотелось бы сейчас сесть на свой велосипед и скатиться в долину, легко пересекая поля. Солнце как раз явило свой яркий бок из под туч. Ливень закончился, поэтому парень уже представлял эти капли, что срываются с веток вниз, когда он нечайно задевает дерево... — Бах, Сиэль, а не обольстительные виды Швейцарии. Если ты так учился на всех уроках, то я понимаю, почему от динамики у тебя только... вопиющие успехи. Преподаватель встал, подходя к нему и чуть склоняясь, указывая на злочастные ноты, которые и без того снились ему в кошмарах. Кошмары. Его извечное проклятие. С детства преследующие, богатые самым разным сюжетом, что испещрен насквозь кровью и смертями. Как будто за его душой охотились тысячи других, убитых им. Но ведь подобное лишь игра воображения, верно? Сталось, это не стоит более внимания. Мистер Михаэлис что-то говорил, почти не меняя интонацию. Вслушиваться не хотелось. Зато нос уловил тонкий запах парфюма, и да, он был по вкусу парню. Этот демон действительно попадает под все параметры "идеальности", не считая обучения, конечно. Тут он оправдывает свое прозвище, данное ему совсем недавно. Стоит прислушаться к его словам, вероятно... —...поэтому звучать должно так, как я только что сказал. Теперь играй. Вовремя он "очнулся". Играть? Что? Растерянный взгляд скользнул по чужим рукам до горла, чуть задержавшись на дернувшимся адамовом яблоке, после наконец-то прибывая в пункт назначения — глаза. До чего холодные. Интересно, он умеет смотреть по другому? — Не могу сосредоточиться. Усмешка стала ему ответом. Ноты были отброшены на поверхность инструмента, а сам мужчина скрылся за дверью. Куда пошёл? Не успел он задуматься над этим, как тот вернулся, легко внося увесистый чемодан. — Где ванна? — Oh, Gott.ⁿ* Совершенно ровная интонация, но слова сами по себе скрывали раздражение. Дверь в ванную была по правую сторону, открыта. В конце концов, неужели так сложно осмотреться? — Rette und bewahre. Это произношение, дьявол. Никакого акцента. Он знает немецкий? В таком случае Сиэль просто в дерьме (да простит его внутренний пендантичный любитель высоких слов). — Вы знаете немецкий. Себастьян лёгким движением снял пальто, перекинув его через спинку стула у стола, на который он аккуратно воодрузил стопку книг (может, учебников?). — Крайне невежественно, впрочем, о чем я, тебе незнакомо чувство такта, крайне неосмотрительно с твоей стороны не поинтересоваться откуда я. Сиэль предполагал все, но не то, что его новый учитель из любимой страны. И сомнений не было, ведь то выражение соответствовало "привычным" выражениям немцев. Конечно, слова о такте он снисходительно пропустил мимо ушей. — Так, стало быть, вы немец? Пошёл он к черту. Собрать все, от чего так зависим Сиэль — кощунство, право. Жить рядом с носителем любимого языка — увольте, он не будет рад этому даже с такими условиями. — Спальня, как я понимаю, справа в углу твоя. — Как поняли? — На ручке не так блестят стразы, значит, они вечно подвергаются контакту. Немного внимания и вуаля. Мужчина легко взбежал по лестнице, скрываясь в противоположной спальне. Теперь между ними свободная комната. Сиэль смел надеяться, что больше гостей они не ждут. Спать хотелось ужасно. Похоже он будет так невежлив, что пропустит ужин. К чему еда, когда так зовёт запах простыней? Предусмотрительно закрыв крышкой фортепиано (пыль, господа, существует в любой стране), он поднялся на второй ярус, и, глянув на приоткрытую дверь в чужую комнату, зашёл в свою, тихо щелкая пальцами. Вредная привычка, но такая необходимая. За окном сумерки. Вот вот позовут на ужин. *** 1* — Diese Blumen sind wie die Farbe deiner Augen, Engel. "Эти цветы похожи на цвет твоих глаз, ангел." 2* — Nimm es. "Возьми его." 3* — acta est fabŭla. "Представление окончено." (Повторяется дважды, отмечено ³*) 4* — Dies diem docet. "Один день другой учит. Сродне с русской пословицей «Утро вечера мудренее»". ⁿ* — Elephanti corio circumtentus est. "Наделен кожей слона. Выражение употребляют, когда говорят о бесчувственном человеке." ⁿ* — Simĭlis simĭli gaudet. "Прохожий улыбается прохожему. Сродне русскому: «Рыбак рыбака видит издалека.»" ⁿ* — Repetitio est mater studiōrum. "Повторение — мать учения." ⁿ* — Oh, Gott. "О Боже." ⁿ* — Rette und bewahre. "Спаси и сохрани."