Проклятие

      Пиры в Александровской слободе всегда были гульбищем шумным и диким, поражая иноземцев заезжих своей пышностью и свободой нравов, ибо не было более нигде на земле такого разгулья необузданного и таких явств диковиных. Празднование по тому или иному случаю, а бывало и так, что и без оного, по обычаю долго длилось, кушанья вносили регулярно и в больших количествах, отчего порой великим трудом представлялось со скамьи подняться; ножи в обиходе большие были, с концами заостренными, точно пики, и ими стерлядь с зеленью себе кусками прямо на блюде резали, а подчас сразу в рот на лезвии клали. Разговоров всегда много было, шумных и веселых; любимое царем хлебное вино да медовуха, что по нраву всем прочим приходилась, текли рекой, однако ж каждый старался пить так, чтоб государю глаз не мозолить пьянством, ибо не переносил тот мужиков под лавкой валяющихся иль драку во хмелю устраивающих. Стольники, в рядок перед трапезной выстроившиеся, по сигналу явства в зал заносили, щеголяя красой парчовой одежды своей, с золотыми цепями на груди и в черных шапках лисьих, молодые да шустрые, с подносами то лебедей зажаренных, то перепелов в подливе чесночной, а то и вовсе павлинов с медом да орехами. И кому же не будет по нраву пир такой веселый? Да вот только сидит царь чело нахмурив, грозным взглядом за мужиков цепляясь, пока не останавливает взор свой на том, без кого не мог государь великий ни гулять, ни праздновать, ни кручиниться.       У Федора Басманова улыбка сверкает ярче самоцветов, а глаза хмельные от вин заморских, но стоит он прямо, беседу со всеми ведет, двигаясь плавно, подобно реке текучей, от опричника к опричнику, с чаркой медовухи в руке. Он то к Вяземскому подходит, потрепав того за кудри пшеничные, то к Астафьеву Малафею нагнется, что-то на ухо тому шепнув, задорное видно да охальное, отчего просиял тот будто торба полированная, смехом мужицким на весь зал залившись. Еще больше хмуреет царь, очи его кровью наливаются. Видит он, как глядят на кравчего младого опричники другие, замечает он все, а коли не видит чего дурного, так подозревает неладное. Вот Вяземский губы облизывает, как кот в сметане усы испачкавший, когда Федор волосы назад откинул, шею гибкую оголив, а заодно и серьги работы диковиной, кровью рубинов своих к себе взоры притягивающие. Охальник ему подмигивает, нагибается через стол, глаголит что-то, а тот ухмыляется паршиво да на губы Басманова все глядит, вызывая ненависть лютую в сердце царском. Ум подозрительный да страхи в ночи не оставляющие терзают государя грозного денно и нощно, а потому уж узрел он предательства ростки в разговоре хмельном и праздника дух окончательно из его тела выбился. Но пир все идет, негоже царю точно баба ревнивая за полюбовником юным глазами бегать, а потому решает он позже дело сие решить, а уж как — видно будет. По кругу как раз братину пустили, вином до краев наполненную, а царь своей рукой чернослив венгерский всем раздавал, когда вдруг входят в трапезную трое и в пояс государю кланятся. Басманов старший, что до сего момента суп из одной посудины со Скуратовым хлебал, напрягается весь, встает во весь рост да кулаки сжимает, готовый, коли дело дойдет до чего недоброго, владыку своего грудью защищать. Но то земские были, напуганные, будто черта узрели во плоти, все кланятся да кланятся, а за спиной у них, в дверях, четвертый мнется, держа бабу какую-то за космы седые, до пояса длинные. — Челом бью, великий государь! — Басит мужик дородный, с бородой кустистой, точно метлу привязали. — Вели слово молвить, покуда зло мы давеча отловили да просим тебя лихо это умертвить. Царь удивленно брови вскидывает, взглядом интереса полным на пришлых глядит, а заодно и на басурманку грязную, что из рук цепких, ее держащих, вырваться пыталась. — Правду глаголь да не утаи ничего. А ее, — перст государский на бабу указывает, точно на месте поразить хочет, — близ ног моих бросить. Узреть я хочу, что за зло вздумало меня тревожить.  — Баять попусту не смею, — вновь кланится мужик, бородой уж почти пола касаясь, — ведьма она, вот тебе крест! Смотрит царь на нее, уж речи пустые не слушает, ибо глаза черные колдовские его в омут свой захватывают, и видит он в них погибель свою, проклятие, что над главой его дымом ядовитым клубится. Расходится мужик, речь свою толкает, как насолила им ворожея сельская, а она знай на государя поглядывает, без страха за жизнь свою губы разбитые в улыбке растягивает. — Боишься ты в гиене огненной сгинуть, коей Бог твой сердце старое да гнилое стращает? Боись, царь, ибо не видать тебе искупления, покуда ты заново жизнь не проживешь да за муки людские сполна не расплатишься! Взревел царь, на ноги вскочив, да бьет он ведьму по губам дланью тяжелой, всю силу в удар сей вложив, а после и посохом до тех пор, пока кровь ее не заливает пол, лужей густой растекаясь до самих столов дубовых. Тишина воцаряется в трапезной, не слышно даже дыхания мужицкого, и взоры все к царю прикованы, что весь в крови чужой лицо перепачкал да руки в ней до локтей утопил. Еще долго молчание длится, еще долго смотрит государь русский на тело мертвое у ног его распростертое, пока внезапно силы его не покидают, колдовством отнятые, и не падает наземь он, впервые за долгое время посох свой из рук упустив…