Проклятие

      Он бежит по бурелому старому, что ветками голыми так и норовит глаза выстегать, а за ним по пятам мчится, будто воздух рассекая, тройка черных лошадей в сани запряженных, где восседает на козлах нечто, облика своего не кажущего, лишь зенками красными спину обжигая да гласом грубым в темноте позывая. — Иван! Не уйдешь! Он спотыкается о дерево поваленное, у корней сгнившее, и падает наземь, грудью ударившись о камни голые, а дыхание смертоносное все ближе подкрадывается, гнилью воздух отравляя и холодом своим члены сковывая. — Попался, Ванька. Мой ты теперь. Череп кровью покрытый совсем близко нагибается, огонь адский из глазниц пустых рвется, и сердце бешено стучит о ребра, так и норовясь из груди вырваться. «Ему дышать нечем, воздух нужен!» Оскал дикий на черепе кровавом вдруг замирает у лица напуганного, а кони, что смрад плоти своей источали, бьют тяжело копытом у жертвы непойманной, словно желая затоптать, да не в силах. «Ванечка, Вань! Дыши же, ну!» Медленно назад отступает тьма нечистая, во мрак вертаясь, гримасой злости напоследок одарив да глазами пылающими сверкнув. Яркий свет на место ночи безлунной приходит, больно глаза ослепив, и вот уже нет ни леса, ни коней с возницей из преисподни, лишь хоромы родные да лик встревоженный, с глазами от слез невыплаканных красными. — Очнулся… Федор на кровати царской сидит, руки государевы к груди прижимая, и смотрит так нежно, с заботой в очах ясных, что сердце черствое невольно щемит от ласки чужой да преданности безграничной. — Я уж решил, что потеряли мы тебя, сокол мой. Гладит кравчий ладонью своей суровые черты лица царского да вглядывается внимательно, будто новое что-то в них уловил, а что — понять не может. То ли свет от лучин падал столь неровно, то ли ночь бессонная сказывалось на сознании переживаниями помутненном, но мерещится вдруг, что помолодел государь грозный, будто свежесть в него сама болезнь вдохнула. — Отдохнуть тебе нужно, государь. Мы опосля обедни придем. Поворачивает голову царь и видит Афанасия Вяземского на лавке у стены, уставшего и измученного, будто с поля боя явившегося. Видать и он здесь был всю ночь, думает государь, улыбаясь благосклонно служивому своему, но совету его не внемлет и встает он с ложа своего, Федькину помощь не приняв и даже посоха в руки не взяв. — На службу вместе пойдем. Немедля. Одевает он черные одежи, облачаясь в них наспех, словно все еще чуя погоню смертельную, на образ свой даже внимания не обратив и мимо зеркала большого в суматохе шагнув. Мимо зеркала, из которого на него смотрела убитая накануне ведьма.

***

      Молится царь неистово, ровно как и опричники его верные; каждый свой грех отмаливает, на спасение души своей надеется. Рядом с царем двое самых приближенных к нему мужей, Афанасий Вяземский да Басманов Федор, на коленях у икон стоящих, но не смотрит на них царь, не ведает, о чем они силы высшие просят, лишь на лики бликами свечей озаренные глядит да слова молитвы заученной одними губами твердит. Много времени прошло, уж высоко солнце красное в небесно-голубом сиянии стоит, но недвижим царь с места своего, лбом пола касается, защиты просит. Неладное чует государь, глаза зажмуривает, еще отчаяннее молитву шепчет, но не уйти ему от проклятия насланного, и слышит он вдруг знакомый женский голос: - Здравствуй, Ванюша. Резко распахивает очи государь русский, на икону смотрит в испуге, а там, вместо лика привычного, лицо жены его Анастасии, улыбающееся, только вот не с добром на устах, а ядовитой ухмылкой, которой в жизни не видел царь у супружницы своей, ни в ссоре, ни в обиде. — Девкой ты меня величал в минуты злости своей, распутниц блудливых в хоромы свои водил. А теперь эта девка на тебя поглазеть хочет, как ты на Репнина в шутовском колпаке, забавы ради. Смеется Анастасия, злостью речи ее полны, и отшатывается от нее царь, чуть Вяземского с ног не повалив, бешено головой своей крутит, как зверь молодой в западне оказавшийся. Очи его мрак окутывает, страх мыслить не дает, но не унимается зло, мало ему страданий царских, и видит государь из ниоткуда стол с явствами взявшийся да матушку свою в убранстве во главе восседающую. Она кушает неторопливо, уста свои после вина кончиком языка облизывая, а рядом с ней мужик какой-то сидит, по перстам ее гладит да в очи заглядывает. Но тут она кушанье очередное ко рту подносит да еще раз из кубка пригубляет, и тотчас муками ее лицо полнится, пальцы в скатерть кипельную со всей силы вцепляются, и бездыханная падает она на пол, а рядом с ней лужа кровавая растекается, все ближе и ближе к царю подбираясь. Вот уж все кругом алым горит, со стен капает прямо на голову царскую, а вместо опричников верных окружили государя скелеты бесплотные, что шепчут единым гласом: «убийца», «душегуб». — Сгинь! Сгинь, пропади! — Кричит неистово царь и выбегает наружу, растолкав столпившихся вокруг него мужиков, что не узрели государевых видений и не ведали, чем он встревожен. Он бежит, покуда по дворе не оказывается, и падает на колени прямо в грязь от дождя по дороге размытую, лицо в ладонях своих пряча. И тут видит он, будто впервые в жизни, руки свои. Вертит их, разглядывает и поверить не может. Нет более на них борозд от лет немалых да тягот суровых, светлее кожа стала, моложе, будто и не его это руки вовсе, аль его, только много зим назад. — Государь… Басманов старший к нему подходит, аккуратно, как к коню с нравом крутым, а следом за ним остальные опричники тянутся, вокруг царя сходятся. — Подай мне зеркало. Молча удивление свое выказал опричник, но против воли государевой идти не мог. Несут ему зеркальце, хватает царь его, грубо из пальцев чьих-то вырывая, и с трудом возглас страха полный в себе подавляет, рот ладонью от неверия прикрыв. Он помолодел на целую десятину…