Проклятие

      Григорий Лукьянович, преданный пес царя своего, сидел на полу голом у хором государских и голова его буйная покоилась на груди, в которой сердце билось черное, убийствами да разгулом проклятое. Говорят, не было в нем ничего, окромя верности тому, кому служил он верой и правдой, а потому один одинешенек, холопьев своих подняв посреди ночи, остался верен слову и клятве, встав грудью защищать царские палаты, где заперлась старая Онуфриевна с дитем малолетним, коего Ивашкой ласково кликала. Мужиков набралось чуть больше десятка, ибо многие к вере общей приобщились и хотели уж тащить бесовское отродье на костер, но те, что за Малютой последовали, бились крепко и отчаянно, сдерживая натиск, как могли. Поначалу Скуратов и сам диву дался, когда в хоромы-то зашел, а там его дитятко Лукьянычем именовало, но потом пригляделся опричник, в очи знакомые взглянул и узнал того, кто возвысил его, раба безродного, власть ему в руки даровал, расположением особым одаривал, и не было во взгляде том дьявольской усмешки. Не видит он и мужа пред собой, коего в тайне любил крепче сына своего и коему жизнь готов был в распоряжение отдать, но не смеет он мальца пальцем тронуть, особенно когда берет он его руку в свою маленькую ладошку и жмет ее уверенно так, по-царски. Слышит Малюта — крики усилились, знакомые голоса раздаются, и поднимается он на ноги, мужикам своим знак дает атаку отбивать и ждет, когда вражина ближе кажется…

***

      Скачут молодцы на конях норовистых, в Слободу врываются, аки ветер студеный, всех собравшихся во дворе врасплох застав появлением своим. Смотрят бояре грозно, недоверчиво, братья-опричники вокруг царевича столпились, нового владыку стерегут, и лишь один Василий Грязной к приехавшим ближе подходит, с Федора глаз голодных не спуская. — Не ко мне ли вернулась, Федора? Ни моих ли объятий захотелось гордой лебедушке? Двигается опричник ближе к коню кравчего юного, за ногу того пытаясь ухватить да по коленке погладить, но тут таранит его скакуном своим Вяземский, хлыста в догонку всадив, и обращается князь к толпе, вопрошает, зачем люди сабли обнажили. Как услышали молодцы весть, что убивать царя идет народ, да еще и царевичем ведомые, уж в мечтах своих да грезах себе трон-то забравшем, так и соскочили они с коней своих, решив толпу не правдой подкупить, а ложью обхитрить. — Хотим сами на него взглянуть, — говорит Афанасий, на бояр да стрельцов глядя, — а уж коли бес это, так сами его на костер и отведем. — А от чего это вам суд-то вершить? — Кричит кто-то из смутьянов средь челяди царевича стоявшей. — Чем это вы нас лучше? — А тем, что это приближенные царские, воеводы. По чину и по милости государевой право такое они получили. Удивленно переглядываются Басманов с князем, не веря ушам своим. Выходит к ним никто иной, как Годунов Борис — единственный муж во дворе сабли не державший. — Сжечь ведьму, аль не сжечь — это всегда успеется. Но покуда там Малюта еще сидит, без крови лишней мы в палаты не пройдем. А может удастся им Скуратова убедить и выдать нам самозванца лукавого? — Да что мне Скуратов, холоп этот? — Язвительно бросает царевич, нетерпеливо постукивая каблуком да руками размахивая нервно. — Рубить ему голову и всего делов! — А коли царь сыщется? — Спокойно отвечает ему Годунов. — Что сделает государь наш с тем, кто раба его верного смерти предал? А уж каждый в Слободе знает, как мил Скуратов отцу твоему. Багровеет царевич, руки его еще пуще задрожали, и позволяет он Басманову с Вяземским на переговоры с Малютой идти да, коли получится, лично убедиться в том, что ведьма убиенная лукавого на трон русский посадить решила. Кивают в знак благодарности молодцы Годунову и следом за ним к хоромам царским идут. Видят они холопьев Бельского, что уж кровью истекали да потом, тела бояр, стольников, опричников — всех, кто пробовал в хоромы царские попасть, лежали на полу от самого низа, на ступенях и близ палат государевых, а у самих дверей стоял сам Малюта, ощерившийся, аки дикий зверь. — Опусти саблю, Григорий. — Примирительно вскидывает руки Борис, делая пару шагов навстречу Скуратову. — Мы с миром пришли. — Стой где стоишь, гад! Убью! Слышит Басманов, как кто-то позади них тоже по ступеням идет, слышит лязг оружия и мужицкий крик, что лишь одно мог означать. — Да хватит уже языком трепать, царя спасать надо! Не слышишь, Бельский, там твоих холопов режут! Бледнеет пуще прежнего опричник, ближе к дверям в хоромы ведущим пятится, от криков предсмертных последних верных ему людей леденея. — Впусти живей, знаем мы, как царя спасти! — И как же ты спасешь его, Федора? Усладами своими? Так он мал еще даже на твой вкус! Последнее терпение покидает Вяземского. Резко вперед рванув, хватает он Малюту за руку, саблю держащую, и отталкивает от дверей, дорогу в хоромы себе и Басманову расчистив. Но лишь пару шагов делают мужи смелые и тотчас замирают, не в силах слова молвить. Годунов и Скуратов, следом в палаты ворвавшиеся, за спинами у молодцев отчаянных замирают, креститься начинают, а Малюта так вовсе на колени падает, пятерней в волосы от отчаяния себе зарываясь и дергая грубо, будто вырвать пряди с корнем хотел. Сидит на кровати Онуфриевна, беззубым ртом шепчет что-то лишь одной ей понятное и сверток какой-то к себе прижимает, из которого личико младенческое виднеется, розовое да невинное. Убаюкивает плачущего малютку кормилица, качает его в руках своих, на вошедших даже головы не повернула, лишь на дите малое глядит да крестит его неустанно. Клюка старухи в стороне валяется, осколками некогда зеркала пышного убранством своим припорошенная, а из каждого осколка этого глядит на мужей смелых убиенная царем ведьма, и на губах ее разбитых красуется довольная улыбка…