Проклятие

      Мельница колдуна старая была, хвощом по крыше обвитая, затаенная средь леса густого да речки полноводной, где ночами мавки с водяными разгулу предавались, любого заезжего на дно реки увлекая. Едет Басманов по дороге знакомой ему, что отыскать можно было лишь человеку мудреному, своему для местности дикой, и вскоре выезжает он к месту нужному, да только не один он там — конский храп раздается в кустах орешника, а на помосте, что у речки, стоял никто иной, как Афанасий Вяземский. — Вот так диво! — Певуче тянет Федор, с коня спрыгивая. — И что же князь наш у колдуна на мельнице забыл? — Тоже, что и ты. — У Вяземского взгляд тяжелый, уставший, а на устах нет ни намека на улыбку. — Ты тоже видел ее, так ведь? Любимец царский бледнеет заметно, вспомнив то, что в зеркале царском узреть довелось, и медленно кивает, неотрывно на князя глядя. — Неужто и пред тобой ведьма убиенная предстала? — Один раз. В палаты меня государь наш вызвал, но вышел он, боярин какой-то с челобитной просился пред светлы очи. Я ждать остался в хоромах, — сглатывает тяжело Афанасий, на лбу его испарина выступила, а по спине потек ручьями тонкими холодный пот. — И тут вижу я в зеркале лицо чье-то. Вовек не забуду глаз ее… Из них кровь текла, веришь? — Отчего же не верить? — Федор ближе подходит, рядом с Вяземским встает, и оба они взор под колесо устремляют, где пенилась прохладная чистая вода. — Мамка царя знаешь что сказала намедни? Зеркало — грех заморский, государь сам нечистое призвал, привезя зло это на землю свою, а в зеркале этом дух ведьмы сидит. Криво усмехается князь, руки на груди скрестив. Долго думают оба мужа, как им быть дальше и вот уж собираются они к колдуну в двери стучать, как тот сам выходит к ним, тряся бородой седой да нелепости разные бормоча. — Соколики мои прилетели! Уж ждал я вас, ждал! Знал я, деревья сказали мне, что беда с царем приключилась. Ой, горе-то какое… Та ведьма не простая была, ох не простая. Хотел было Вяземский уж старика за грудки схватить да спросить за знания такие столь точные, но Федор вовремя останавливает его, за локоть схватив и к себе притянув. — Не время сейчас, Афонька! Дело вершить надо и лишь он нам поможет. — Верно, батюшка, говоришь! — Завертелся вокруг гостей Мельник, зубы уж почти все сгнившие в улыбке широкой скаля. — Можно с колдовством справиться, но только до определенного времени. — До какого это времени? — Еще пуще напрягается князь, на старика вновь надвигаясь. — Что ты нам головы морочишь? — Это надо у воды спросить. Вода лучше знает. Ведет колдун гостей к реке да велит под колесо смотреть, а сам травы какие-то в поток кидает, бормочет про себя заклинания неведомые, пока на пенной поверхности картинка вырисовываться не начала, где видно было лицо царское, совсем уж молодое, а позади него зеркало стояло, черное, аки туча грозовая. — Зеркало! — Вскрикивает невольно Федор, от удивления рот ладонью прикрыв. — Так вот чего он стал так часто смотреться в него… — Дальше смотрите, ответ на воде ищите. — Бросает еще одну горсть трав в поток бурлящий Мельник, и вот видно уж казнь чью-то, головы с плеч летят и кровь мостовую рекой заливает. — Дурное грядет. Вишь, вороны закаркали? Над головами мужей воистину птицы кружили, паря низко и меж собой перекрикиваясь, но не просто так они летали, предупредить о чем-то хотели и весть плохую несли. — Надо бы вам, соколики, обождать вертаться. Буря грядет, вас в могилу сведет. — Не можем мы ждать, — бросает испуганный взгляд на колдуна Басманов, — сам же сказал, что нельзя время упускать! — Коли голова твоя на плахе будет, поможет ли это царю? — Отходит старик от реки, дурно ему, лицо бледное стало, а перед глазами уж совсем черно от слабости. — Я слово свое, батюшка, сказал, а уж решать тебе. К скакунам своим отходят приближенные царские, думы тревожные их сердце полонят и меж двух огней метаются они в стремлении своем и государя спасти, и себя не погубить. — Обождем в Слободу пока ехать. — Решает наконец Вяземский, на Федора серьезно, в упор глядя. — Схоронимся у Мельника до утра, а на рассвете вернемся и зеркало разобьем. — Но позволит ли он нам? — Нервно покусывая губы вопрошает кравчий юный. — Он даже близко подходить к нему не разрешает, лишь вечно у постели ставит, чтоб даже ночью смотреться в него! — Обманом дело сделаем. Главное, чтоб не мешал нам никто. Не знали оба молодца, что уж заговор супротив них в Слободе плетется и царю на них поклеп навешивается. Схватили слуг князя Вяземского, пытали их, и под муками нестерпимыми наговорили они того, что просили от них палачи Малюта Скуратов и Василий Грязной, оба к власти стремящиеся и оба приближенных к царю ненавидя в сердцах своих. Сбежали полюбовнички, извести самодержца хотят ядами да ворожбой! А бояре уж свой заговор плели, на царя юного глядя, и уж готовили сруб, в котором жечь самозванца-колдуна будут. Знали о том некоторые из опричников да супротив них не делали ничего, ибо страх суеверный так сильно в сердце их зародился, что уж невозможно было верность хранить тому, кто на себя непохож стал. Решили все, что бесовские сие проделки, а настоящий-то государь избавления жаждет, которого добиться можно лишь супостата, что личину его примерил да на престол взошел, истребив. А царь все молодел и молодел, уж не по дням, а по часам, и стал его бояться даже собственный сын…

***

      Снится ему сон, где бежит он от всадника, черного словно ночь без звезд и без луны, что имел глаза красные, как сама кровь, и дыхание зловонное, трупом да падалью смердящее. — Не уйдешь, Иван! Попался! Падает он, изрезанные в кровь о камни острые ноги под себя поджав, и слезы горькие катятся по щекам его горячим, только нет никого, кто пожалеть бы мог и от опасности смертельной схоронить. — Два конца у веревки, два и пути у жизни твоей! Жди, Иван, скоро ты моим станешь! Просыпается резко государь русский, в рубахе своей ночной, что стала ему вдруг велика слишком, путаясь. Слезы все еще не засохли на ланитах его, руки дрожат, а голос, коим он маменьку свою зовет, совсем уж детский стал, жалобный. Приходит к нему Онуфриевна, беззубым ртом бормоча что-то, и видит она ребенок в постели государской сидит и к ней ручки свои тянет. Малец зареванный был, испуганный, но все равно крестит его вначале старуха, прежде чем подойти ближе, а потом и вовсе крест свой на шею ему одевает, дабы уберечь себя от происков ведьмы лукавой. — Страшно, маменька, — говорит мальчуган, ближе к мамке своей придвигаясь, — опять он ко мне приходил, забрать меня хочет! Молча гладит его по макушке старая кормилица, чует, как у самой слезы по щекам морщинистым льются рекой, да не может она помочь ничем, слабы видать ее молитвы. А во дворе царском уж заговорщики топоры наточили и готовы были суд свой на рассвете вершить. Среди них был и царевич младой, что в сердце надежду держал на престол сам взойти, и бояре, давно повод ждущие с царем поквитаться, и некоторые и опричников, верившие в то, что на престоле колдун сидит, не владыка русский. А к Слободе уж всадника два во весь опор мчались, судьбе вызов бросив, спешащие навстречу к чьей-то неминуемой смерти.