Семь пятниц на неделю

Чем же он его так зацепил? Кенма весь из себя — серый лист, неинтересный кусочек словно оторванный от кого-то образа. Интроверт всех интровертов и Куроо с ним откровенно скучно. Все темы для разговоров были исчерпаны еще лет пять назад, не менее. И каждый, кто посмотрит на их тандем, задастся вполне логичным вопросом: «чем же он его так зацепил?» Куроо знает ответ. Всегда знал. Еще с самой первой встрече, когда их взгляды встретились. Это могло бы быть неплохой наживкой для любовной истории, конец которой предсказуемо банален. Предсказуемо сладок, но все прожевали бы его и проглотили, ибо сладость — аккумулятор наших химических реакций в области «счастья». Кому, как не Куроо это знать, но. Эта история о том, как даже самый серый человек способен своей яркостью ослепить до потери ветхого рассудка. Кому, как не Куроо, об этом знать. — И так, — грубый мужской голос оторвал Тецуро от созерцания облезлых, седых стен. Они все были покрытые откровенно дрянной и старой краской. Но он не мог сказать, какой же это цвет. Возможно, мокрый асфальт? Или все же лунный оттенок? — Вы говорите, что это несчастный случай? Куроо лишь кивает, раз в сотый за сегодня, пожалуй, шея уже нещадно болит. Неприятные ощущения, но горло пересохло настолько, что выдавить слово — абсурдная задача. Это действительно несчастный случай. Несчастный Куроо повстречал несчастного Кенму, разве этого факта недостаточно? Он подымает уставший взгляд на детектива — весь в своем сером одеянии в неизбежно отстраненном состоянии — и не видит ничего, что могло бы заинтересовать: незнакомец не располагает к себе. Ему хочется уйти отсюда поскорее, снять этот холодный, обжигающий металл с уязвимой кожи запястий и уйти. Кенма, небось, его уже заждался. Заждался ведь? — Куроо Тецуро, — голос напротив уязвимо уставший. Как иронично, Куроо тоже устал вообще-то, — Вы в праве хранить молчание, но это будет использовано против Вас. Работайте со следствием. И зачем ему с ним работать? Каков прок? Что вообще происходит? Он попытался встать, но цепь на наручниках, обвивающая спинку кресла, неприятно звякнула, эхом раздаваясь по пустующему помещению. Отвратительно. Детектив достал из нагрудного кармана небольшую стопку бумаг, осторожными, плавными движениями раскладывая ее на столе. Ощущения, словно они — два давних приятеля, севшие поиграть в карты. Куроо опускает взгляд и немеет. Он замирает всем своим естеством, ощущая, как нереально впивается одежда в дрогнувшее тело. На фотографиях — знакомые черты. Невероятно родной силуэт. — Почему Вы убили Козуме Кенму, Куроо? — взгляд лихорадочно метается по черно-белым картинкам, выискивая признаки былого, знакомого ранее слабого блеска в любимых глазах, но те — закрыты тяжело, под толщей липкой крови, стекающей аккуратной струей поперек бледного лица. — Я не, — он не убивал, — я не … — Куроо не убивал. Он лишь забрал себе. Вернул себе. Удержал рядом с собой. Этот мир — расколот надвое. На тех, кто видит и на тех, кто видит лишь черно-белые оттенки. Мама Куроо всегда рассказывала небылицы, что есть люди, способные черно-белое раскрасить. Превратить в яркую картинку. Наполнить жизнью. Она говорила, что он узнает об этом, взглянув в глаза своего «реагента», узнает и уже никогда больше не сможет смотреть на прежний мир. Она говорила, что этот мир — зависимость. Что черно-белое — не всегда плохо и не всегда ущемление. Она говорила, что «реагенты» опасны. Но она явно попутала причинно-следственную связь. Тецуро выучил девять разных серых и пять белых. Один черный, покрывающий ночью мир вокруг, не выдавал свою разновидность. Куроо не любил черный. Он предпочитал оттенок дельфина или кофейную гущу, но черный — опасен. Он скрывал в себе страшное и неизведанное. Мама сказала, что у Куроо — черные волосы. Смольные, до дикого бесцветные. Куроо ненавидел черное. Он также ненавидел сказки про реагентов. Цветной мир его не интересовал — какая разница какого цвета вода, если Тецуро знал то, из чего она состоит? Цвет — изучение низкое, земное. Черно-белые брали выше, копали глубже. Он ненавидел сказки про реагентов, пока однажды не встретил ту самую пару лениво приоткрытых глаз. Он никогда не забудет тот день, когда позорно скатился по синей стенке школы, цепляясь дрожащими пальцами за красный, лацканный пиджак, ибо он душил невероятно. Он никогда не забудет тот день, когда Козуме подал голубой, изящно переливающейся воды в белой, полупрозрачной бутылке. Черно-белое сменилось пестрым, ярким. Чуждым. Оно вскружило голову. Подсадило. Привязало. Стоило Куроо отойти от нового знакомого — цвет тускнел, терялся, позволяя черноте возвращаться на свою заслуженную палитру. Он не мог этого допустить, ведь видеть цвет собственной кожи — оказалось до истомы желанно. Он хотел видеть. Хотел различать. Хочет комбинировать и смешивать, захлебываясь новыми оттенками, подобно воздуху в горах — тяжелому, грузному, утомляющему. Всем всегда было интересно, чем же Кенма подцепил самого популярного парня, но никто и представить не мог, настолько сильно Куроо в нем нуждался. Ежесекундно, чтобы наконец-то иметь возможность пройти на зеленый по пешеходу, а не использовать знаки, чтобы увидеть, как не сочетается его убогий гардероб: фиолетовые носки под горчичные брюки с грязным пиджаком. Черно-белых можно было определить лишь по одному внешнему виду: все относились благосклонно насмешливо, словно невозможность не видеть цвета — их и исключительно их промах. Куроо нуждался в Кенме. Он замирал рядом с ним, успокаивая биение дикого сердца, пока перед глазами плясали солнечные зайцы и пятна бликов. Он не шевелился рядом лишний раз, подстраиваясь под мерное дыхание, заглядывая в чужие глаза украдкой и воровато, чтобы насытиться. Кто-то считал, что Тецуро влюблен. По уши. Безответно хладно. И они не ошиблись. Лишь в некоторых деталях: Куроо был влюблен в палитру. — Куроо, — мужчина осторожно похлопал заключенного по ладони, привлекая внимание. Что ж он не отвяжется никак? — Не молчите. Расскажите, как это произошло. Он не помнил. Не знал. Не хотел знать. Взгляд некогда ярких глаз метался в поисках отголоска былого цвета, но вокруг — серая тьма. Такая же болезненно холодная, как и в тот вечер рядом с Кенмой. Куроо нещадно всматривался в плачущие глаза, наполненные страхом перед крупным телом, и не видел ничего, кроме собственного отражения. Черно-белый блик в радужке. В крови клокотало негодование, смешиваясь с животной, дикой яростью: «почему? Почему не работает? Почему цвета не возвращаются?» Он так многое еще не сделал, так многое не видел, не успел изучить, запомнить, запечатлеть на обратной стороне век, тогда, когда напротив сидит человек, имеющий эту возможность. Видевший, насколько силен огненный перелив в широко раскрытых карих глазах напротив. Реагент иссяк. Перестал действовать, подобно усохшему химическому веществу, которое не накрыли колбой вовремя. Он выветрился, отравляя воздух ядом — Куроо болезненно удерживал воздух в легких, чтобы не травиться. Чтобы задохнуться и не ощущать то, как грудь наполняется тягучей истомой скорби. Кенма сидел перед ним испуганно-напряженно и не понимал, что не так. Что он сделал не так. Глупый мальчик. Испорченный реагент. Истина как и всегда на поверхности. — Он всего лишь стал бесполезным, — сорвалось с пересохших губ и детектив заинтересованно дернул бровью, словно дождался восхождение истины. Куроо неспешно поднял взгляд, пустой в своей первобытной безжалостности и устремил на незнакомца. Его кожа — бледный асфальт, глаза — цвета лунного восхождения и грязно-смольные прилизанные волосы. Черно-белый мир накрыл своими мертвыми руками лицо так же неожиданно, как в первое расставание с Кенмой. Накрыл, сжимая до хруста костей, до невозможности выдохнуть, не срываясь на монотонный скулеж. Закрывая глаза под довольный голос следователя, предлагающего написать чистосердечное признание, Куроо ловит себя на мысли, что темнота перестала быть пугающей. Что на самом деле, Куроо действительно ненавидит черный.