Семь пятниц на неделю

Им по пять лет и все, что о них знают окружающие, так это то, что они чертовски не похожи. Подобно черному и белому. Они всегда были вместе. Рядом. Сколько помнили друг друга и сколько помнили их окружающие. Кто-то называл это семейными узами. Кто-то — переизбытком созависимости. Кто-то же считал, что это синдром близнецов. Каждый из мыслящих был по-своему неправ, но каждый цеплял, пожалуй, небольшую долю правды. Братья Мия были определено связаны. Пуповиной, узами или же цепью — все в меру вашей фантазии, это не имело весомого значения. Подобно дневному циклу: Атсуму был ярким, всепоглощающим светом, и чем сильнее он светил, тем опаснее возвышалась за спиной тень. Осаму следовал по пятам, даже не задумываясь, чье это желание. Это был инстинкт. Проследовать, проследить. Защитить? Уничтожить. Но кого? Между братьями действительно было нечто несокрушимое, нечто, что по силе своей превосходило любое человеческое понимание. Сильнее любви, привязанности и уважение. Между ними искрилась, исходилась путами откровенно оголенная ненависть. Настолько искренняя в своем понимании, что это сбивало с толку. От любви до всеиспепеляющего чувства всего один (не)верный шаг, только между братьями нет свободного пространства, а никто их них не посмеет сделать шаг назад. Они увязли в этом: свет и его тень, созависимо прекрасны в своем отвращении. — Осаму, твою ж мать, — он брезгливо берет грязную чашку, стоящую на краю стола. Им по десять, и Атсуму не понимает, почему развитие его брата не превышает даже минимального требования. Осаму безалаберен, но никто не верит в это: его хладный стан вводит в заблуждение даже самых чувствительных и внимательных. Осаму – тихий омут, черти которого развязны и безудержны, выходят в полдень, когда Солнце – над самим центром, застилает собой Тень. Застилает и создает идеальные условия для того, чтобы ее никто не увидел, – Убирай за собой, ты меня бесишь! Но чашка с тихим стуком ставится обратно, занимая исходное положение, словно никто ее не трогал. Никто не замечал. Чашка? Мы пьем из-под крана. Атсуму наивен, хватается за все подряд: люди, животные, вещи. Он всматривается в глаза прохожих с искренним интересом, разговаривает с продавщицей в магазине о качестве полиэтиленовых пакетов и еще очень долго рассказывает маме, как некрасиво выражался сторож на стоянке. Он иссякает каждый вечер и утро, подобно завянувшему цветку: его вода – эмоции. Чужие, качество было неважно, он хотел чувствовать. Ощущать. Понимать. Но не понимал даже себя. Осаму же в свои десять осознал довольно четко: смотреть и видеть – вещи принципиально разные. Его брат – глупое дите – искал желаемое везде, распыляясь по множествам местам и не закреплялся в определенном. Люди такое не любили. Люди любили стабильность и лишь тогда дарили эмоции. Мия мог их понять. Мог, но хотел ли? Общение удовольствия не приносило: ребята во дворе казались глупыми и приземленными. Осаму не нуждался в чужой отдаче – плевать. Он хотел ощущать лишь собственное, нечто теплое в груди, которое отдается волной колючих мурашек по спине, как от сквозняка после душа. Хотелось жгучей волны эмоций, но не хаосной, смывающей на скалы, как его нерадивого братца, а плавной, предштильной, как пушистое одеяло, которым мама укутывает на ночь. И, впервые предав, подло подставив их общего с Атсуму друга, Осаму понял, что нашел то самое. Нашел источник невероятного удовлетворения. Чужая боль, острая или же тупая, бьющая резко или медлительно разрывающая на кусочки – личная утопия. Не эмоции человека. А то, какие эмоции он дарил своей реакцией. Атсуму тогда пришел поздно вечером, опоздав на ужин, совершенно обескураженный в своем виде и с лихорадочно блестящими глазами. – Он рыдал из-за тебя часа два, – сказал он уже перед сном как-то осуждающе, но Осаму готов был поклясться, как слышал в этой интонации плохо скрываемую улыбку. Довольную. Сытую. Они не подымали эту тему, но каждый понял почти что одновременно: взаимопомощь ради взаимовыгоды. Два разных и совершенно непохожих, они идеально дополняли друг друга. С возрастом всё встало на свои места: Атсуму занял главенствую роль в хорошем и плохом, а Осаму – свою привычно пассивную. Подобно затаившемуся тигру, что лишь играет со своей добычей, позволяя ей беззаботно, но трепеща от нервов, приминать сухую траву. Им по тринадцать и Атсуму – невероятная заноза в заднице, слишком яркий и шумный, он занимает собой все пространство, весь эфир, подобно радио: галдит без умолку, но что бы ты ему не отвечал – услышан не будешь. Помехи, помехи, помехи. Они застилали собой фон, словно зернистость, выкрученная при обработке фотографии на максимум: видны очертания, но детали потеряны бесследно. Детали, в виде тихого, но величественно уверенного в своем превосходстве Осаму. Он выискивает щели в коллективе, будь то новый или старый, куда ему с братом посчастливилось попасть, высматривает слабые звена цепи, чтобы одним ловким ударом разрубить хилый крепеж. Одна сломанная деталь способна подкосить даже самый могущественный механизм. Если знать, как эта деталь работает. Атсуму в людях не разбирался, а ему и не требовалось. Он был рад поговорить со всеми желающими и не очень, как говорится «на других посмотреть, да себя показать». Внимание ему не льстило – нет. Внимание его насыщало; подобно энергетическому вампиру он высасывал из окружения эмоции. Неважно будь то радость, грусть, похоть или скорбь – подходило все, чтобы в очередной раз ослеплять прикованные взгляды. Светить как можно ярче, чтобы тень была как можно темнее. Осаму людей не любил. Он уставал от шумных компаний, уставал от духоты и сдавленности воздуха. Уставал от бесконечно мелькающего брата. Осаму людей не любил, но чертовски хорошо в них разбирался. Подобно стратегической игре, выстраивая ходы наперед, чтобы в конечном итоге уколоть посильнее, поглубже, лезвием в спину настолько тонким, что рану обнаружить можно было и не сразу. Лишь, когда тело становится липким от горячей крови понимаешь, что больно. Понимаешь, что гадко. Понимаешь, какой эмпатичный Атсуму Мия, поддерживающий, сопереживающий. Умеющий выслушать. И, казалось бы, так хорошо читающий эмоции. Ловушка захлопывалась. Эта слаженная игра, актерское мастерство обеих сторон которое превосходит ожидания публики, сквозь пропитана фальшью и желанием выгоды: подлость приводит к эмоциям. Эмоции приводят к подлости. Между братьями никогда не было светлых уз, лишь грязные, гнилые оковы их испорченных желаний, которые сдавливают посильнее, да только никто из них не против – хрипят, рыпаются, но продолжают. Им по семнадцать лет и все, что люди знают о них, так это то, что братья Мия чертовски похожи. Как две капли приторно-сладкого яда.