Семь пятниц на неделю

— Акааши, — только ты меня так зовешь. Беззаботно искренне, сквозь все наше расстояние. Пропасть. Две половины разных полюсов, ну разве мы сможем пересечься? — Остуди свои морозы, негодник, Весна жалуется! — и почему по имени — кровному, истинному — ты зовешь только меня? Когда ты говоришь — замолкают летние птицы, весенний зной, осенние дожди и мои неистово зимние ветра. Они покорно приползают к подолу, ластясь о ноги и жалуясь вьюгам, как светлое Лето вновь прогнало их прочь, даже не прикасаясь. Они воют и скулят именно поэтому. Именно из-за того, то даже к ним ты не прикоснулся — пожалел. Отпустил и далее спокойно обдувать пороги, стучать по окнам и петь тебе серенады. Воют, надрывая голоса и отпевают мою тоску по тебе, Лето. Отпевают то, что я не позволю сказать в слух. Я всегда хотел прикоснуться к тебе. Подойти чуть ближе, а может и не чуть, чтобы в наглую стереть границу твоего ветхого личного пространства. Но было ли оно у такого, как ты? Ты смотришь на меня каждый раз так умиротворенно и грустно, что даже сквозь стену непроглядного снегопада я могу уловить эту неугасающую искру в желтых глазах. Словно само солнце поселилось на их дне. Хотя почему же «словно». Ты и есть то самое солнце — его неотъемлемая часть. Прародитель. Тебя ждут, тебя боготворят и возносят, от малого до старого. Ты самое прекрасное время года и кому, как не мне — отчужденной Зиме — этого не знать. Твое имя — не то нежное, рассыпчатое, словно слоеное печенье, которым наделили тебя люди — прекрасно. «Бокуто». Каждый раз, видя твой стан, теряющийся в переливе летнего зноя — оно срывается мимолетом с пересохших губ. Моего ветра и стужи хватит, чтобы донести его к твоим ногам, но трель птиц и гомон счастливых голосов все равно превратят мой отклик в пепел. Бокуто, ты так прекрасен. Я всегда хотел прикоснуться к тебе. Дотронуться до горящей коже, пройти сквозь Весну и Осень, чтобы хоть раз повстречаться с тобой один на один. Напротив друг друга, дыша твоим прелым, тяжелым воздухом; отяготить тебя собственным ледяным, продроглым, чтобы твоя вечно ясная кожа покрылась морозным румянцем. Но я вечно лишь ступаю за тобой. След в след, покрывая твои отметины на траве толщей густого снега. Осень специально обходит твой путь, идет рядом, чтобы позволить, подарить мне тот единственный миг единения. Единственный миг, когда я все же могу прикоснуться к запретному плоду. Сладок ли он? Я бы отдал все свои снега, морозы и вьюги, подарил бы каждую часть ледяной души и окутанного холодом сердца, чтобы отведать его. Хотя бы позволить прикоснуться к нему. Мимолетом, на долю самого тягучего Мгновения, кончиками холодным пальцев. Но, Бокуто, мое милое, певчее Лето, — ты слишком горяч. Слишком далек и жгуч, ты топишь мою стать, топить мои слова, мое сознание. Рядом с тобой я пропадаю. И было бы это милым сравнением моей беззащитной любви к тебе, да только с каждым годом, с каждым новым кругом я становлюсь все ближе и теряю себя на пути Весны. Снега моего все меньше, морозы мои все щадящей, вьюги мои все уставшее и спокойнее. Я предвестник тепла еще на собственном начале, в меня не верит Цикл, в меня не верят люди. Веру в себя потерял даже сам я, да только все равно упорно следую за тобой. Чем же ты меня заманил? Словно в сети; я очередной мотылек, живущий лишь три месяца твоего правления. Раскрываю крылья, цвету, а после умираю, погребенный собственной рябящей красотой. Пред тобой я и вправду беззащитен: чего только стоит твой смех. Громогласный, стуженный, но такой теплый и жгучий, что становиться больно: не успею отойти чуть подальше и вновь потеряю частичку себя. За мной более нет следа сугробистого и тернистого пути. Весне идти легко и спокойно, за мной лишь моя слабость. Люди называют это слякотью и откровенно ненавидят. Я могу их понять. Но в какой же момент мне стало плевать? В момент, когда я все же прикоснулся к тебе, Бокуто. Нагнал, положив ладонь на твое сильное плечо, — стая перелетных птиц вихрем порхнула над головой, кружась в испуге. Для зимы еще рано. Для Зимы — самое время. Что же я сказал в тот момент? В момент, когда твой жар обоял все мое слабое тело, покрывая его одеянием столь жгучим, что завыли мои вьюги стонущим и жалобным скулежом так несчастно, — я чуть не одернул руку, но наткнулся на взгляд. Далекий, жалостливый. Любимый. Ты смотрел на меня так, словно ждал этого момента всю долгую вечность, Бокуто. Смотрел так, словно это ты меня нашел, догнал, обошел тысячу кругов по одному и тому же пути, словно специально оставляя мне следы побольше, поглубже, вырисовывая петли и зигзаги. Чтобы не сбился, не заплутал в собственной мгле снегопадов. Смотрел так, словно в первый и в последний раз. Словно это было самой большой ошибкой и самым верным решением. Я не помню, что ты ответил мне надломленным, певчим и, как всегда, громким голосом, когда мое ледяное яство трепетало в летнем огне, растворяясь, теряясь, пропадая. Но, знаешь, очень сильно надеюсь, что это было не искреннее, тихое «прости». Не банальное человеческое «прощай». Ведь Зима, Бокуто, отныне и навсегда поселилась в твоем по-летнему трепещущем сердце.