Фиалки и корица

      В этом году всех жителей магической Британии лето встретило знойным июнем.       Жара в первую половину лета стала обыденным делом, однако повторялась не каждый год к всеобщему облегчению. Иногда климат возвращался на круги своя и радовал всех не зашкаливающе высокой температурой и духотой, а слепыми, а иногда и проливными дождями.       Дышать было, правда, нечем, а календарь показывал лишь пятнадцатое июня. Страшно представить, что ждёт дальше.       Но до невыносимости аномальная жаркая погода была не единственной причиной, почему Гермиона Джин Грейнджер не любила июнь и все лето в общем.       Можно было даже сказать ненавидела.       Каждый раз, когда май подходил к концу и объявлял о своём уходе расцветшими до конца цветами и деревьями, так благородно рассаженными Министерством, зелёными лугами, на которых вырастала высокая трава, нуждающаяся в уходе, и оживающим народом, торопящимся начать отрываться и провести эти девяноста два дня на полную катушку, Гермиона пыталась совладать с собой, чтобы не сжечь чертов календарь или вырвать ненавистные три страницы из него.       Все что угодно, лишь бы не переворачивать страницу и вновь не погружаться в эти воспоминания.       И сейчас, даже когда прошло уже больше десяти лет с победы над Волдемортом, чьё имя теперь не боятся произносить, а, скорее, боятся, что такое грандиозное поражение зла не войдёт в историю, она все ещё помнит точную дату и каждый раз ждёт этот день с замершим сердцем.       Даже время не даёт ей забыть тот день, даже время не помогает ей отпустить прошлое и полностью окунуться в настоящее.       Гермиона частенько засиживалась одна на кухне поздней ночью с чашкой остывшего чая в дрожащих руках и задавала себе одни и те же вопросы:       Счастлива ли она?       Ей все так же больно, как и тогда?       Ответы никто не давал и никто никогда не даст. Только она сама в ответе за исход всех этих многочисленных мыслей, только она может сказать -счастье ли это или лишь хорошо проработанная до самых херовых деталей и мелочей иллюзия. Только, блин, она может сказать, больно ли ей до сих пор или время правда затянуло раны.       Даже если затянуло, явно оставила рубцы, которые со временем принесут не меньше хлопот, чем открытая, неперевязанная и кровоточащая рана, с которой она и вернулась в тот день.       Гермиона вернула родителям память и теперь они вновь живут рядышком в маггловском домике, ведь хотят видеть внуков намного чаще, чем раз в две недели.       Внуки? Ах, да.       Закончив седьмой курс, она кое-как заставила Гарри с Роном закончить его тоже, вместо того, чтобы сломя голову бежать на службу аврором, несмотря на все шансы, так как все Золотое Трио было удостоено звания героев войны и спасителей всей магической Британии, хоть люди и не знали всей правды.       Шанса рассказать ее всему миру, буквально прокричать, как и хотела Гермиона всей душой и телом, ей не дали.       Ведь где видано делать Пожирательницу героиней?       Бред.       Но все же идти против всех и вся вновь не было сил. Да и не было того, ради кого или чего она была бы сделать такое. Больше никогда и не будет.       Поэтому, собрав волю в кулак, Гермиона начала заботиться о своей карьере, что быстро взлетела и потащила ее с собой, ударяя о высокие выступы ступенек. Все случалось быстро, но заслуженно поэтому никакого чувства вины она не испытывала вовсе. Только гордость, что смогла пойти дальше, несмотря на все, и взять себя в руки.       Главной целью было спасение домашних эльфов. Гермиона жаждала почти больше всего на свете перестать видеть этих маленьких добрых существ в качестве рабов и дать им настоящие права, как и должно быть у любого полномочного дееспособного магического существа.       Работа шла хорошо, а совмещать ее с семьей стало проще, когда большая часть пути была проделана.       Насчёт семьи, конечно же.       Во время последнего курса Рон поддерживал Гермиону и не отходил от неё буквально ни на шаг. Он был рядом и оказывал на неё нужное влияние. Он буквально поставил ее на ноги после летней депрессии, во время которой к себе она не подпускала никого.       Даже на время уехала из норы, дабы развеяться и побыть наедине с собой и своим бесконечным потоком мыслей.       Друзья снова сблизились, а потом Рональд признался ей в все ещё неугасших с самого детства чувствах. Гермиона попросила дать ей время по довольно резонной причине, и он дал. Сказал лишь, что все ещё готов ждать ее, хоть всю жизнь.       Он не давил и не настаивал, что понравилось девушке и, возможно, подвинуло возродить некую симпатию к Рону.       Они стали встречаться, а после их ждали выпускной экзамен, который, на удивление, Гермиона не завалила, хоть к учебе отношение у неё явно поменялось. Она больше не получала одни отметки «отлично» и грешила даже получить «удовлетворительно». Но все же сдать на допустимую оценку ЖАБА и закончить школу. Конечно, СОВ на пятом курсе она сдала намного лучше, но тогда ее это не волновало. Хотелось лишь забрать эти бумажки, покончить с формальностью и уйти из этих назойливых стен Хогвартса, где каждый поворот, каждая стена и каждый кабинет напоминали ей о шестом курсе.       И Рональд сразу после всего решает сделать любимой одним вечером в норе при всей своей семье предложение руки и сердца.       На которое она ответила лишь безжизненное «да», пытаясь скорчить счастливую гримасу и улыбаясь до боли в мышцах лица для Артура. Она слишком уважала его, чтобы при нем отказать сыну.       Но больше, наверное, тут сыграл страх остаться одной до конца дней и не сдержать обещание, которое она со слезами на глазах дала умирающей на ее коленях любви всей ее жизни.       И она его сдержала.       Идя к алтарю, она уже предвкушала, как нагло будет врать, смотря Рону в глаза во время скрепления брака супружескими клятвами и кольцами. Этими глупыми, уродливыми, позолоченными кольцами.       Ведь любила она Рона не больше, чем друга. Он не был плохим человеком, вовсе нет. Он был просто не ее человеком.       И, ступая в белом платье на встречу суке-судьбе, цепляясь за отцовский пиджак, Гермиона поняла, что эта любовь никогда не перерастёт во что-нибудь большее, а конкретно в то, что, черт, хочет и ждёт ее муж.       И никакая хренова свадьба это не поменяет, дура.       После одного совместного года и непрерывной работы, молодожены уже жили отдельно и имели достаточно средств для содержания новых членов семьи, которых с предвкушением ждали.       Гермиона очень хотела детей. Так что, ещё через год, после многочисленных походов к доктору и неудачных попыток зачатия из-за выкидыша, у них родилась дочь.       И имя ей дала Гермиона. Красивую, светленькую, рыжую девочку с ярко выраженными веснушками, длинными ресницами и ангельскими, большими, зелёными глазами назвали Пэнси.       Был ли Рон против? Были ли все против? Безусловно, но желание Гермионы назвать дочь именно ее именем перебить было невозможно.       — А почему вы меня так назвали? — недавно спросила девочка за семейный ужином.       — Тебя назвала мама, милая, — сухо ответил Рон.       — Мам?       — Я назвала тебя в честь давней подруги. Имя красивое, как и его значение, так что папа был не против.       — И что же оно означает?       — Фиалки.       Сына, родившегося через два года после дочери назвал уже муж. Имя понравилось Гермионе тоже, так что все шло как надо.       Как оно и должно.       Сын был похож на мать, а от отца лишь взял рыжие волосы. О характере говорить ещё рано, но мальчик очень любил читать энциклопедии и безумно ждет письмо из Хогвартса, которое в этом году пришло его старшей сестре.       Пэнси же была боевой, дерзкой девчонкой с характером. Родители подозревали, что ее могут отправить на Слизерин, но это не являлось большой проблемой. По крайней мере для Гермионы.       Сейчас они являются родителями не по годам, а по часам растущей Пэнси Молли Уизли-Грейнджер и Хьюго Джонатана Уизли-Грейнджер.       Эти двое подарили Гермионе новый смысл вставать по утрам. Материнский инстинкт пробудился в ней сразу, как стало известно о первой беременности. Семейная жизнь с детьми вдохнула в неё жизни. Даже внешне она стала выглядеть гораздо лучше, кожа перестала быть бледной, а здоровье, благодаря ежедневным походам в клинику, было безупречным.       С Роном отношения все так же были односторонние. Он отдавался и ждал чего-то в ответ, но что могла дать девушка, если на месте сердца, которое она с удовольствием отдала бы ему целиком и полностью, была бесконечная пустота, всасывающая в себя все эмоции и чувства, не давая им подарить Гермионе хотя бы секунду блаженства. Хотя бы на секунду удостоить ее такой роскоши, как понять чувство любовь ещё раз.       И не любовь к детям, а любовь к партнеру. Эта самая всепоглощающая, страстная и непредсказуемая.       Гермиона и не надеялась почувствовать ее вновь, после больше десяти лет ожидания.       Но со временем ты начинаешь находить в этом плюсы.       И она нашла.

***

      Оставив белой краской белый блик на одной из волн, Гермиона решила осмотреть картину полностью и отступила на два шага назад.       Не идеально, но она правда старалась, как могла.       Опустив грязную кисть в не менее грязную воду, она убрала палитру на столик и томно выдохнула.       Каждый раз ей было невыносимо тяжело брать все принадлежности в руки и снимать простынь с незаконченной картины. Полотно с красками вовсе должно было оказаться в мусорке, если бы Гермионе вовремя не забрала его.       А случилось это ещё во время школьного времени, когда ее вещи выносили из комнаты непонятно куда, дабы освободить помещение.       Успела Гермиона прихватить лишь незаконченную картину, которую когда-то уже видела.       Имев совершенно никакие задатки художника и навыки рисования, она все же, спустя пять лет, достала запылившееся полотно и продолжила накладывать на него неаккуратные мазки.       Каждый мазок ощущался, как лезвие, оставляющее полосы на ее сердце.       Ещё восемь лет она работала над ней, переступая через себя и свои эмоции. Было невыносимо сложно понимать, что до тебя рисовала такая родная, но такая далекая рука.       Эта же рука с бархатистой бледной кожей и тонким запястьем гладила тебя, трогала и обнимала. Гермиона чувствовала, как каждое прикосновение оставляло несмывающиеся пятна на ней, а вместе с ними ныли выжженные под ребром инициалы злосчастного имени.       Все напоминало о ней. Даже то, что не должно было, все равно уносило в прошлое, каждый раз заставляя Гермиону утопать в счастливых воспоминаниях, понимая, что они никогда больше не повторяться.       Она умерла вместе с ней. Все вокруг умерло вместе с ней.       Было плевать на смены времён года, потому что для неё уже тринадцать чертовых лет на улице и в душе выла холодная, суровая до инея на ресницах и треска льда в сердце зима.       Все было не тем и все было не так до абсурда.       В дверь постучались.       — Можно? — в дверном проеме показалась голова Рональда.       — Конечно. Проходи.       Мужчина подошёл, обращая внимание на картину и запачканную в краске жену.       — Дорисовала?       — Думаю, да, — ответила Гермиона, устало пожимая плечами. — Получилось не совсем так, как хотелось бы, потому что…       Потому что ее нет рядом.       Жаль, что в слух сказать это у неё язык не повернётся.       Все вокруг сжалось от очередного осознания, приходящего к ней по сто раз на день. Осознания, что ей, блин, так не хватает человека. Просто до невыносимости не хватает. Пустота внутри не затягивается и приносит столько дискомфорта, что жить так просто невозможно.       Засасывает все в себя, а тебе лишь остаётся поддаваться, потому что сил бороться уже не осталось. Как и тебя самого.       — Ты в последнее время опять в своих мыслях.       — Извини, это из-за работы, наверное…       Или ей просто надоело притворяться.       — Завал?       — Типо того.       И каждый из диалогов был хуже прошлого. Полный неловкости и нелепых вопросов с ещё более нелепыми ответами.       — Не хочешь сегодня поужинать с Гарри и Джинни? Они позвали нас, и я подумал, что было бы неплохо развеяться.       Он пошаркал ногой и был явно неуверен в своих словах и ответе. Но он старался, старался изо всех сил наладить отношения и убрать этот изначальный холодок, дабы Гермиона наконец-то улыбнулась и почувствовала себя лучше.       Он всегда чувствовал что что-то не так, но успокаивал себя мыслью о том, что она уже его жена и он должен быть счастлив этому.       Но достойным себя он не чувствовал, и как бы не работал над собой, все было недостаточно.       — Хьюго неважно чувствовал себя днём. Не хочу оставлять его одного, поэтому ты сходи, а я буду с детьми.       — Мы можем попросить Джорджа и Анджелину посидеть с ними.       — Рон, — грубовато отрезала Гермиона и смягчив голос продолжила. — Я бы хотела побыть с сыном, я надеюсь, ты не возражаешь.       — Как я посмел бы. Пусть будет так, — с сарказмом ответил Рон, нервно сглатывая.       — Я бы с удовольствием увиделась бы с Гарри и Джинни, но, пойми, я не могу. Я…       — Я тебя понял. В этом нет ничего страшного, я скажу им, что ты будешь в другой раз.       — Хорошо.       Он уже собирался уходить и даже закрывал за собой дверь в комнате, как резко решил взять всю волю в кулак и вновь обратился к жене.       Это была его фатальная ошибка.       — Гермиона, — позвал он ее.       — Что-то ещё, Рональд?       Мужчина закусил щеку изнутри и поднял на неё взгляд, полный боли и сочувствия самому себе.       — Ты все ещё любишь ее, не так ли?       И мир снова разломался на тысячу и тысячу осколков.       Какой ответ он ожидает? Какой ответ он хочет услышать, а какой боится получить?       Бессмысленный гемор. Это все, словно гной, растекалось в их отношениях годами и отравляло их жизнь, построенную на лжи и боли.       Боль. Боль. Боль.       Одна, сука, боль и больше ничего.       Она ноет, она щиплет, она пульсирует и она растёт.       Карие глаза ответили вместо рта, который так и не успел ничего вымолвить. Так и не успел в очередной раз соврать.       Рональд лишь покачал головой и окончательно закрыл эту херову дверь.       Да, любит.

***

      Калитка со скрипом открылась. Она прошла вперёд. По спине пришли мурашки, заставляя ее съежиться от неощущаемого холода, веющего от данного места.       Вокруг никого не было. Ни одной живой души.       И поодаль одиноко стоял ее надгробный камень, который когда-то Гермиона выбирала с Малфоем и Ноттом.       Она шла к нему, а он как будто каждый раз отдалялся и дойти до него становилось сложнее. Уши заложило, а сердце забилось раза в три быстрее, намереваясь либо выломать все кости, либо остановиться.       В руках лишь букет фиалок и та самая картина.       И, не осмеливаясь положить их на землю, Гермиона просто продолжала рассматривать наизусть выученный текст надгробия.

Здесь покоиться Пэнси Элоиза Паркинсон. Дочь, подруга и возлюбленная.

      Проведя дрожащей рукой по почти стершимся буквам, Гермиона заметила, что все уже было настолько старым, что аж разваливалось. С боку отвалился небольшой кусок.       Она села на колени и подняла глаза на небо в надежде увидеть ее. В надежде быть увиденной и услышанной.       — Мне так тебя не хватает, — прошептала Гермиона.       Положив вещи, она попыталась встать, но ноги стали ватными и затекли. Неужели она сама не заметила, как просидела тут настолько долго?       С ней всегда время бежало быстрее. Настолько быстро, что они ничего не успели.       Она ничего не успела.       Все слёзы были давно выплаканы, лишь сжимающееся сердце напоминало Гермионе о том, что связывало ее с этим надгробием. Лишь оно доказывало, что она ещё не окаменела и имеет право называть себя человеком.       На безымянном пальце правой руки красовалось то самое кольцо. Гермиона провела подушечкой пальца по камню, вспоминая, как получила украшение.       Получила и носит не снимая уже тринадцать лет.       Где-то в далеке прогремел гром, а тучи быстро заполонили все небо, пока она отвлеклась.       Поднялся ветер, но не настолько сильный, чтобы унести картину и фиалки с собой.       Заправив кудрявые прядки за уши, Гермиона все-таки встала с коленей и теперь смотрела на могилу с высока.       Послышались шаги.       — Грейнджер?       Она обернулась и увидела Теодора Нотта с букетом роз в руках. Он был одет в чёрный костюм и выглядел не менее поникшим.       Обручальное кольцо даже в облачную погоду сверкал на безымянной пальце.       — Тео. Привет.       Мужчина подошёл ближе и, положив букет, тоже не мог оторвать взгляд от букв, выгравированных на камне.       Ему тоже было больно.       — Давно тебя здесь не видел. Дорисовала картину?       — Да. Дорисовала.       На первое Гермиона просто не нашла ответа. Ее не было тут почти два года, и она сама не знает, почему не приходила. Что-то внутри не позволяло зайти ей дальше ебучей калитки. Оно тянуло ее назад, а она поддавалась.       — Как Луна?       — С ней все хорошо.       После войны они объявили о своих отношениях и почти одновременно с Гермионой и Роном сыграли свадьбу. Раньше всех это сделали лишь Драко и Астория, ведь она уже в свадебном платье носила под сердцем будущего Скорпиуса Малфоя.       Тео и Луна пока что детей не имели, но планировали в скором времени обзавестись ими. Бывшая Лавгуд часто таскала новоиспеченного мужа по экспедициям, и ему это даже начало нравиться.       Гермиона была искренне рада за них. Рада, что хоть кто-то счастлив после пережитого ужаса.       — Я даже не успел с ней попрощаться.       — Она любила тебя. Всех любила и, уверена, сама жалела, что не сказала тебе этого перед…       Ком в горле не дал ей закончить предложение.       — Надеюсь, теперь ей хорошо. Она настрадалась вдоволь и заслужила покой.       — Ещё как заслужила.       Даже больше, чем остальные.       — Я тут проезжал мимо, Луна ждёт меня в машине мы были за городом какое-то время, — сказал Тео. — Тебя подвезти?       — Нет, спасибо. Я как-нибудь сама доберусь.       — Тогда до встречи, Грейнджер.       — Пока.       И он ушёл.       Теперь напротив могилы стояла лишь она в своей развевающейся длинной юбке и тонкой блузке, в которой начинала мерзнуть. Взгляд ее был обращён на восемнадцать фиалок и полотно с красками.       И, пожалуй, на свой вопрос она ответила.       Да, ей все также больно.       — Я люблю тебя.       Слова были произнесены тихо, но достаточно громко для наблюдающей со спины за ней девушки с тёмными завитыми на концах волосами, болотно-зелёными глазами, вздернутым носом и пухлыми ярко-красными губами. Она скрестила руки на груди и молча смотрела за Гермионой.       Настанет день и они встретятся. Настанет день и ей не придётся просто наблюдать за ней. Она сможет ответить ей.       А пока ей остаётся лишь наблюдать.       — И я тебя люблю, Грейнджер, — ответила она порывом ветра.

Я помню осенние ночи, Березовый шорох теней, Пусть дни тогда были короче, Луна нам светила длинней.