О подарках и горюющих учениках

      Шэнь Цинцю был взволнован. Настолько, что это не могло укрыться от взгляда его вездесущего ученика, опекающего его так, словно бы он был самой бесценной вещью во всем мире. Казалось, все должно было быть наоборот: это Цинцю должен оберегать, как зеницу ока, своего ученика, который столько всего пытался сделать для него, получая в ответ только грубые оправдания да недомолвки. И вроде бы сейчас все улеглось. Так думал Бинхэ. Он был уверен, что в его с учителем отношениях наконец наступил тот момент, когда они могли быть вдвоем и не стесняться ничего, ведь они уже даже были мужьями! И пусть лицо его дорогого наставника вечно заливала краска, когда дело затрагивало то, что касалось их уединения — он меньше сопротивлялся, да и порой шел на все предложения ученика более охотно, нежели раньше. И это не могло не радовать.       До того дня, пока вовсе не оборвалось.       Его учитель не находил себе места, уходил с самого утра, не успев даже позавтракать, а по возвращении был настолько уставшим, что никакой речи о постельных утехах и быть не могло.       Ло Бинхэ не был зверем, который бы бросился на учителя только потому что у него у самого выдержка трещала по швам из-за отсутствия близости. Его инстинкты или демоническая сущность не брали над ним настолько ощутимый верх, чтобы проявляться из-за таких мелочей. Да, быть может, его настроение не всегда было стабильным, да и находилось далеко от отметки «норма», но даже так оно могло бы стать лучше, удели ему его любимый муж хоть минуту своего драгоценного внимания. Хотя бы один поцелуй в сутки. Хотя бы перед сном.       Но вот Цинцю, видимо, обеспокоен состоянием ученика не был. Весь погруженный в свои мысли, вводящий Бинхэ порой чуть ли не в состояние истерики, когда хотелось просто позволить слезам катиться по щекам, он совершенно не обращал на своего дорогого ученика внимания. Ранним утром он покидал пик Цинцзин, отправляясь на Аньдин. И уже там он проводил почти все свое время. До самого позднего вечера, когда Бинхэ уже ждал его молчаливо дома, лежа на пустой постели и теряясь в догадках.       Задавать вопросы толку не было. Это было первым, что он попытался сделать, надавив при этом на своего наставника слезным «учитель», полным тоски и печали. И не сработало. Вот вообще.       На лице Цинцю не дрогнул ни один мускул, когда Бинхэ смотрел на него щенячьими глазами, умоляя рассказать причину, по которой он уже как неделю покидает его с самого утра, возвращаясь поздним вечером. Он просто промолчал на этот счет и сказал, что устал. И хочет лечь спать.       Ло Бинхэ не то чтобы не умел настаивать… Просто он не знал иного способа воздействия на учителя, кроме слез и жалобных фразочек, которые принижали бы его самого. И уж даже если последнее не работало — имелся повод для беспокойства.       В этот раз Цинцю снова вернулся поздним вечером. И выглядел он еще более усталым, нежели в прошлый. Его привычно аккуратно собранные волосы потеряли прежнюю форму и растрепались, словно бы мужчина куда-то очень торопился и даже не занялся достойно прической. Но вот только Бинхэ прекрасно помнил, что уходил его учитель как обычно: с невозмутимостью во взгляде, одетый в многочисленные дорогие одеяния и с привычной, но по-новой собранной прической, где было несколько нефритовых заколок, которые ему когда-то подарили главы других пиков. И вот, вроде бы, они это делали с некой иронией, совершенно не ожидая, что их подарку найдется применение, однако Шэнь Цинцю — к тому времени уже Шэнь Юань — просто воткнул ее в волосы и был таков. Вот только сейчас не было невозмутимости, была только безграничная усталость на лице его дорогого человека. Ло Бинхэ бы и не задавал вопросов, если бы это не вынуждало их расставаться на весь день, оставляя только время для сна, чтобы побыть вместе. — Учитель, вы вернулись, — голос Бинхэ полнится счастьем. Цинцю на мгновение отводит взгляд в сторону, словно бы чувствуя себя виноватым и прячет лицо за раскрытым веером, расписанным под стать главе пика: прекрасными пейзажами гор и рек. Нефритовая подвеска на веере покачивается вслед за едва ощутимо дрогнувшей рукой. И все эти детали не укрываются от слишком внимательного ученика. Тот делает несколько шагов навстречу, аккуратно взяв чужую свободную руку в свою. Длинные пальцы холодные, словно бы Цинцю пробыл на морозе не меньше часа. Они покраснели и едва ощутимо дрогнули от прикосновения к почти обжигающе-горячей коже на руках Бинхэ. — Вернулся, — кивает, прикрывая глаза и позволяя взять себя за руку. Мужчина не дает поводов для дальнейшего беспокойства, только краем глаза смотря на постель.       Вот оно.       Бинхэ заранее ощущает, как его сердце предательски останавливается в этот самый момент. — Бинхэ, этот учитель устал, ему стоит отправляться в постель. — Учитель, а как же ужин? — Бинхэ смотрит глазами, полными боли и безумного беспокойства. И это не может быть незаметно, это нельзя игнорировать. Но Цинцю только выдыхает, захлопывая с щелчком одной рукой веер, и качает головой. — Я поел на пике Аньдин.       Бинхэ зол. Он готов порубить собственноручно каждый пик, где слишком долго пропадает его учитель. Метка на лбу загорается ярким алым, привлекая внимание, но Шэнь Цинцю все еще отстраненно смотрит на постель, не уделяя даже доли своего драгоценного взгляда ученику. И у Ло Бинхэ становится настолько тяжело на сердце, что он позволяет слезам выступить на глазах. Он теперь даже не мог приготовить учителю еду, так какой смысл в его существовании? — Иди в постель, Бинхэ, — Шэнь Цинцю проходит к кровати, вытягивает холодную ладонь из чужих, горячих, оставляя веер на тумбочке рядом с ней. Он начинает неторопливо снимать с себя верхние одежды, путаясь пальцами в завязках, из-за чего на его лице проступает тень недовольства. Однако из-за усталости он так и не позволяет себе слишком расстроиться или разозлиться.       Бинхэ и рад бы просто пойти в кровать и позабыть о том, что он видит каждый вечер. Он был бы безумно рад просто обнять Цинцю и позволить себе расслабиться рядом с ним, да вот только это всепожирающее беспокойство не дает ему этого сделать. — Учитель, — Бинхэ предпринимает еще одну попытку привлечь особое внимание, слезно зовя мужчину. Но тот все так же лениво расправляется с тканью, осторожно складывает ее туда же, куда минутами ранее отложил веер, после чего садится на край постели, самыми кончиками пальцев силясь нащупать заколку. — Цинцю, — голос дрожит и становится тише, но он наконец обращает на себя внимание учителя. Уже было обрадовавшийся, он слышит: — Помоги распустить волосы. Я устал.       Волна отчаяния настолько сильно захлестнула юношу, что тот замер, не в силах выдавить из себя даже звука. Кажется, он даже дышать перестал. Его взгляд неморгающих красных глаз оставался на мужчине до тех самых пор, пока тот не отвернулся от него и не лег как есть: с прической, так и не съев ничего и не сказав ни слова больше.       Бинхэ шагает поспешно, из-за чего почти спотыкается о собственную ногу, но вовремя подставляет другую. Он осторожно нависает над уже задремавшим мужчиной и вытягивает из его волос заколку, позволяя темным прядям водопадом рассыпаться по подушке. Накрыв мужчину одеялом, Бинхэ решается на самый отчаянный и, наверное, глупейший шаг в своей жизни. Он просто решает сам навестить главу пика Аньдин, при возможности задав тому такую трепку, чтобы он больше не смел ни единого письма отправить учителю. Была ли это ревность? Было бы к чему ревновать! Но учитель так много времени уделял этому человеку, что Ло Бинхэ не мог не заподозрить, что между ними не простая дружба. Да и кто бы подумал иначе, когда Цинцю возвращался настолько вымотанным и усталым?       Да, доверие ученика было подорвано еще очень давно, когда Цинцю «умер» на его руках дважды. И все это оказалось простым спектаклем. И Бинхэ рад был бы заново поверить ему, если бы тот не давал настолько много поводов беспокоиться.       Пик Аньдин был сравнительно недалеко, и Бинхэ добрался туда на мече за считанные минуты, если так можно было сказать о нем, несущемся чуть ли не со скоростью света, рискующем свалиться с меча вниз и переломать себе все кости. Тем не менее он достиг пика, разогнав половину ни в чем не повинных учеников своей демонической аурой, которую едва ли что-то удерживало. Дети на подкашивающихся ногах разбегались в стороны, боясь гнева демонического лорда, тем самым оповещая остальных о его прибытии.       Сложно было описать реакцию Шан Цинхуа, когда юноша ворвался в его покои, застав за написанием чего-то, что, впрочем, он довольно быстро оставил без внимания. Тот мгновенно подскочил на месте, уже желая выдать привычное «Мой Король!», но вот только вместо Мобэй-цзюня его встретил недоброжелательный взгляд демонически сверкающих глаз Бинхэ. Одно хлеще другого.       Цинхуа пытался судорожно собрать мысли в кучу и придумать повод для того, чтобы прямо сейчас не превратиться в решето благодаря собственному созданию, которое сверлило его настолько проникновенным и ненавидящим взглядом, что он невольно ощущал, как все внутри булькает от страха и сжимается в настолько причудливые фигуры, что он вот-вот был готов весь свой ужин вернуть наружу. — Глава пика Аньдин, — голос сквозил скрытой угрозой, а на лице не было и намека на возможную улыбку. Раньше Самолет описывал этого юношу как непревзойденного красавца с обманчиво-вежливой улыбкой, которой почему-то сейчас не было вовсе. Словно бы персонажа совершенно вывернули с ног на голову, что, впрочем, неправдой не было. Цинцю настолько постарался над главным героем, что тот изменился до неузнаваемости. И пусть внешне его детище все еще напоминало себя, однако его характер настолько кардинально поменялся, что он никак не мог найти для этого подходящих слов. Все, чем обладал Бинхэ сейчас, было только на стадии каких-то там черновиков и зарисовок, так почему же все вдруг случилось именно так? Почему вдруг все его глупейшие наброски воплотились в реальность? Почему все те прописанные личины этого юноши оказались подвластны изменениям, когда он вроде бы описывал этого несчастного совершенно не так? Страшно было вспоминать, что пришлось пережить другу, но не винить его за порчу детища было нельзя. Хотя, с другой стороны, Цинхуа в некоторой степени даже был рад, что оказался в вывернутом наизнанку мире. Не вмешайся в ход событий Юань — он бы и не выжил. Помер бы и во второй раз, но уже в выдуманном собой же мире.       Цинхуа было сложно подобрать хоть одно слово, чтобы правильно описать то, что он видел перед собой. Он отдаленно понимал причину, по которой к нему мог бы заявиться Бинхэ, особенно сразу после ухода Цинцю. На то могло быть две причины: или братец Огурец оклеветал его, или Цинцю совершенно позабыл про их уговор «держать лицо вне зависимости от степени дерьмовости твоего настроения». — Д-да? — немного неуверенно поинтересовался Шан, мысленно умоляя Мобэя зайти к нему прямо сейчас и спасти от лап этого испорченного мальчишки. Нет, может, мальчишка-то из него вышел хороший, черный лотос, как выразился Цинцю, однако даже так он вызывал такую панику, что ком тошноты и страха заседал в самой глотке, и он не мог вымолвить и слова. Эта ненормальная боязнь перед ним не могла быть объяснена, ведь он даже падал в ноги Мобэю! Он трясся, умолял сжалиться, вопил о том, что может быть полезен для него, позабыв о слове «гордость», но перед Бинхэ этот способ не сработал бы. Если бы Цинхуа упал в ноги Бинхэ — тот бы разрубил его пополам. И никакие Цинцю или Мобэи не помогли бы.       Бинхэ думал. Он пришел сюда, движимый недовольством и гневом, но его пыл поубавился, стоило ему увидеть трясущегося человека, который не знал, что ему сказать. А что он, собственно, сам должен был у него спросить? Почему учитель возвращается домой в таком состоянии? Чем они занимались все это время?       Уже не боясь того, как будет выглядеть в глазах других, юноша уже было открыл рот, как в ту же секунду в помещение влетел взъерошенный заклинатель в наспех натянутых и перекошенных одеждах. — А я-то думал, куда тебя черти утащили, — процедил мужчина, совершенно теряя свой возвышенный облик наставника. Он выглядел настолько раздраженным, что Цинхуа еще сильнее запаниковал.       «Наш план!» — одними губами прошептал Шан, пока все внимание Бинхэ переключилось на мужчину. Цинцю был без веера, да и вообще собирался в спешке, когда понял, что Ло Бинхэ в постели с ним нет. Он почему-то почти сразу сообразил, куда именно отправился его ученик. И не прогадал.       Бинхэ теперь совершенно растерялся. Он опустил взгляд и голову подобно провинившемуся щенку, сжал губы в тонкую линию, но больше ничего не сказал. — Цинцю, — Цинхуа едва выдавил чужое имя. От подобного простого обращения по имени все в Бинхэ загорелось с новой силой и он бросил взгляд красных глаз на тут же опешившего парня. Тот, впрочем, уже не так сильно боялся. Видимо, паника перед главным героем отпустила его и он наконец мог сделать вдох без этого тошнотворного комка в глотке. Цинцю, если что, прикроет его. Каким бы братец Огурец не был недовольным, он бы все равно уберег единственного понимающего его друга. А что до плана… Если дело вскроется сейчас — это будет не его вина. — Бинхэ, отправляйся домой. — Но- — Я сказал иди домой. Я вернусь сразу после того как перекинусь парой слов с главой пика и извинюсь за твое бесцеремонное вторжение, — в голосе Цинцю сквозила холодная ярость и, решив не подстегивать мужчину на возможный всплеск гнева, юноша все же покинул пик Аньдин. И, стоило дверям закрыться, оставив глав пика наедине друг с другом, Цинцю почти мгновенно завалился на свободный стул рядом со столом Цинхуа, а последний без особых церемоний осел на ближайшую ровную поверхность, коей являлся его стол. Они в унисон выдохнули, стараясь успокоиться. Кто-то успокаивал негодование, а кто-то страх. — Юань, — обратился по имени Цинхуа, тихо нервно посмеявшись. — Это просто ужасная ситуация. Если он еще раз так навестит меня — я сдохну от страха. — Я же не сдох как-то, когда он чуть ли два мира не схлопнул в один, — фыркнул Цинцю, прихватывая со стола Цинхуа первую попавшуюся книгу. Мельком бросив на нее взгляд, мужчина стал обмахиваться ею вместо веера, позабытого в хижине. — Снова читаешь паскудные романчики пока меня нет? Я помню, что когда я был здесь — этой дряни не было. — Надо же чем-то развлекаться время от времени, — невозмутимо отозвался Цинхуа, наконец, придя в себя и садясь на стул за столом. Он стал рыться в ящиках и после недолгих копошений извлек небольшой мешочек цянькунь. Он положил его на стол как предмет для обсуждения и скрестил на груди руки. — Так что будешь делать? Он ведь так просто теперь не отстанет. — Я могу приструнить его, — невозмутимо пожав плечами и утихомирив свой гнев, мужчина тоже обратился взглядом к мешочку. Тот ничем не отличался от обыкновенных мешочков, какие есть почти у каждого уважающего себя заклинателя. Он не шевелился, не дрожал, не был искусно выполнен или что-то в этом роде. Обыкновенный мешочек с вышивкой в виде голубого цветка на белой ткани. Он даже в некоторой степени выглядел небрежно изготовленным из-за торчащих ниток, но пригодности своей не потерял. — Послушай, братец, так дело не пойдет. Бин-мэй, конечно, не Бин-гэ и ты можешь без зазрения совести делать с моим сыном что угодно, но даже так это не отменяет жестокости твоего обращения с ним. Ты мог хотя бы сделать вид, что ты в порядке. Чтобы он вот так не являлся ко мне посреди вечера, когда я пишу! — Будто ты что-то полезное написал, — фыркнул Цинцю, взглядом ища чайник с чаем и чашки. Цинхуа беспомощно вздохнул и отправился просить еще не спящих, да и вряд ли способных из-за переполоха учеников, принести чай. — Да и что такого в моих действиях? Я вел себя как обычно. — Проанализируй еще раз, братец, — Шан Цинхуа, стоило принести чай, забрал поднос с ним, так и не пустив никого в комнату, после чего поставил его на свой стол. Цинцю охотно принял чашку с готовым чаем и сделал несколько глотков, прикрыв глаза. Вот уж что-что, а чай на этом пике был не таким уж и плохим. Отсюда его так или иначе поставляли на Цинцзин, так что ученики Цинхуа не прогадали с выбором. — Ты все время до этого уделял Бинхэ, не так ли? Ну, или хотя бы больше, чем сейчас. Скорее всего он просто волнуется за то, что ты слишком долго торчишь у меня. — Ради его же блага, — недовольно отозвался заклинатель, закрывая глаза и прокручивая в памяти все свои последние действия. В самом ли деле он был груб с ним? Кажется, он ничего особенного и не сделал. — Да сдалось ему такое благо, — Цинхуа взял вторую кружку и сделал несколько глотков. Горячая жидкость обожгла язык и глотку, из-за чего он тут же отставил емкость подальше от себя, поморщившись. Как только Цинцю пил кипяток — он даже представить не мог. Не лава ли у него вместо крови течет? Хотя нет, там, скорее, льды царства демонов, судя по его обращению с учеником. — И что ты предлагаешь? — Оставим это дело. Временно. Возьми перерыв завтра и успокой душу главного героя, иначе он так и будет с ума сходить. И убеди его не приходить сюда. Адепты чуть со страху не померли. — Они или ты? — И я тоже, — немного виновато отозвался Цинхуа. — В любом случае, завтра постарайся угомонить его. Дело несрочное. Торопишься только ты. — Я тороплюсь не просто так, — тут же спохватился мужчина, отставляя чашку. Он взглянул на своего друга немного недовольно, но, впрочем, злиться на него было без толку. Не он был виной волнения ученика.       Цинцю и сам, взвесив все, понял, что слишком часто отталкивал или недоговаривал Бинхэ.       Все дело в подарке. Просто однажды Цинцю стукнуло в голову, что он совершенно не заслуживает такого ученика и хочет отплатить ему чем-нибудь. Хоть чем-то. Но в голову идеи никак не шли, а потому оставалось обратиться за помощью к Цинхуа. Уж он-то подкинул бы ему пару-тройку идей. И не только постельного характера, пусть такие тоже проскальзывали с репликами рода «Бинхэ не будет рад от близости меньше, чем любому преподнесенному мусору». Цинцю и сам знал, что, подари он Ло Бинхэ даже палочки для еды — он будет счастлив настолько, что не сможет слова сказать, того и расплачется. А уж если он одарит его ночью постельных утех — его восторг будет попросту неописуем.       Но хотелось чего-то ценного. Того, что напомнило бы о себе не нескончаемой болью, а чем-то приятным. Моментами, проведенными вместе, при этом не наполненными страхом Шэнь Цинцю о том, что ему предстояло пережить. Пытки и агония — последнее из списка воспоминаний, которое он хотел бы перенести в подарок. Это совершенно точно должно быть что-то особенное.       Но дело было как раз в том, что особенного в этом мире, написанном Самолетом, было слишком много. Настолько, что он сам не был способен припомнить все. Да и вряд ли помнил даже половину. А Бинхэ, как главный герой этого самого мира, мог достать что угодно и откуда угодно. Что бы не произошло — он добудет это, если его учитель вдруг сочтет это ценным. Но не мог же Шэнь Цинцю в самом деле просто сказать ему достать какой-нибудь супер-редкий кинжал, а потом отдать ему со словами «Это тебе»? Да это ни в какие ворота не шло! Он должен был достать подарок самостоятельно. Или сделать его сам. И то, что находилось в мешочке, было именно самодельным. Тем, на что Цинцю потратил вот уже неделю.       Из всех моментов, которые не были омрачены страхом от ожидания предстоящего, были немногочисленные моменты после того, как Бинхэ уже признался в своих чувствах, а вместе с тем и Цинцю признал их. Его любовь к ученику была вынуждена с самого начала, однако чем дольше он находился рядом — тем яснее понимал свое отношение к нему. И все закончилось тем, что он не был так уж и против его присутствия рядом или незатейливых заигрываний, не переходящих, конечно, во что-то дикое. Бинхэ никогда не отличался сдержанностью, если вдруг Цинцю сам позволял ему делать все, что вздумается. В их отношениях было много неоговоренного в частности потому, что Цинцю не мог признаться в том, что он не его былой наставник, что он — Юань, а не Цинцю. Да, быть может, именно он руководил воспитанием юноши и сделал больший вклад, в отличие от того канонного Цинцю, однако даже так он не был уверен, что Бинхэ примет его таким, какой он есть. Может, они и скрепили свои отношения тайно, но это не отменяет того факта, что в некоторых вещах признаться по-прежнему слишком сложно.       Погруженного в свои мысли Цинцю пришлось выталкивать из размышлений чуть ли не воплем умирающего. Цинхуа тщетно пытался докричаться до него и получил только тихое мычание в ответ, когда Юань наконец оторвал взгляд от пола. — Окей, братец, я понял. Просто иди. Я что-нибудь придумаю, — Шану, видимо, осточертела кислая мина друга, и он решил тактично выставить того за дверь, не дав даже допить чай. Тот, впрочем, и не особо-то сопротивлялся.       Цинцю в какой-то прострации добрался до хижины, прошел в комнату и сел на постель под внимательным взглядом Бинхэ. Тот стоял у дверей и выглядел как побитый щенок, поджавший хвост и уши. Шэнь махнул рукой, подзывая его к себе и тот нерешительно, но быстрее, чем если бы сильно был испуган предстоящим, сделал несколько шагов навстречу. Цинцю положил ладонь на чужую макушку и взъерошил непослушные волосы, позволяя себе слабо улыбнуться. — Завтра я никуда не иду, поэтому проведем время вдвоем.       Бинхэ словно бы просиял, не оставив и следа прежнего беспокойства и волнения. Он тут же поддался ближе и заключил мужчину в тиски объятий, сдавливая его все сильнее. Цинцю не то чтобы было больно, но он от неожиданности закашлялся, чем вызвал панику на чужом лице. — Простите, я- — Все в порядке. Просто ложись, уже давно пора отдыхать.       Цинцю на сегодня решил не отчитывать Бинхэ. Сам виноват. Сам сглупил и вел себя, как последний придурок, не уделяя ему совершенно никакого внимания. Какой толк от подарка, если во время его создания будущий получатель будет страдать от волнения и места себе найти не сможет из-за отсутствия внимания?       Ло Бинхэ все еще был насторожен, пусть и безмерно рад тому, что смог наконец обратить внимание учителя на себя. Столько тщетных попыток и пролитых слез, а всего-то и надо было наведаться на пик Аньдин да припугнуть Цинхуа. План глупый, но зато рабочий, раз уж его учитель так быстро сдался и вернулся к нему. Правда вариант, где Цинхуа отправился бы в какую-нибудь демоническую тюрьму ему приглянулся больше, ведь тогда и не будет больше поводов для того, чтобы Цинцю уходил. Но, здраво рассудив, что при таком раскладе он точно ничего, кроме гнева учителя, не добьется, Бинхэ остался верен варианту запугивания. Если в следующий раз что-то пойдет не так — он просто припугнет главу пика Аньдин. Он никогда не доверял этому человеку и не мог понять привязанности учителя к нему. Тот называл его в соответствии со статусом, но было в его насмешливом «Цинхуа» что-то ироничное и вместе с тем доброжелательное. Как бы Цинцю ни ругался на него, как бы они ни ссорились — они все еще понимали друг друга лучше любого другого в этом написанном мире.       Бинхэ неохотно прошел к постели, стягивая с себя верхние одежды и следя за тем, как Цинцю снимает свои. Он ощущал себя отчасти виновато, ведь именно из-за него учитель подорвался с места и отправился на пик. Он наверняка устал, что бы он ни делал, но все равно прилетел на мече к главе и Бинхэ, чтобы разрешить спор раньше, чем он успел бы начаться. Хотя, спором это было назвать сложно: вряд ли Цинхуа позволил бы себе высказаться в полной мере без присутствия Мобэй-цзюня. В конце концов, без Ледяного Короля он представлял из себя довольно жалкое зрелище, пусть и весьма полезное в плане осведомленности проблемами, которые возникали на пиках. Именно он решал их, и называть его совсем уж бесполезным было бы слишком грубо. Впрочем, Бинхэ было плевать. Он считал его не более чем помойной крысой, которая жалась к его приспешнику. Последний, может, и считал Цинхуа довольно ценным и не позволял никому, кроме себя самого, трогать его, но, так или иначе, на мнение Ло Бинхэ это никак повлиять не могло.       Взгляд юноши упал на напряженные мышцы. Плечи его учителя ни на миг не расслаблялись, а движения казались скованными. Он обратил на это внимание еще два дня назад, когда впервые его учитель пришел особенно вымотанным и почти сразу завалился на постель, едва выдавив из себя два слова. Однако сам он не успевал ничего сказать или сделать — Цинцю сразу отключался от реальности. А когда Бинхэ просыпался — Цинцю уже был практически готов для отправления на пик. — Учитель, могу ли я сделать вам массаж? — поинтересовался Бинхэ, загоревшись идеей умаслить возможное оставшееся недовольство учителя. Тот все еще мог внутренне сердиться на ученика за его выходки, а хороший массаж бы помог ему позабыть о подобном.       Однако вместо ожидаемого согласия, Бинхэ получил только слабое покачивание головой. Цинцю в самом деле слишком сильно устал, чтобы не отрубиться прямо во время массажа. А если он отключится, то кто скажет, где особенно сильно у него болит? — Давай просто поспим. Если у меня будет что-то болеть — разберемся с этим завтра.       У Ло Бинхэ было время, но он так боялся потратить его впустую. Он страшился, что завтра учитель снова покинет его, ну или же ему самому придется отлучиться по делам царства демонов, пусть он бы и скинул их все на Мобэя. Да и дел как таковых у него уже быть не могло: он все выполнил еще днем. Ближе к вечеру он возвращался в хижину, заранее зная, что Цинцю раньше этого времени туда не явится. А какой смысл был там находиться ученику без учителя? Вот Бинхэ и занимал себя все это время делами царства демонов как мог. И отличился тем, что переделал почти все. За неделю.       Решив не вести лишних и бессмысленных разговоров и приняв все же то, что от него помощь не требуется, юноша залез на кровать. Он немного поерзал рядом с так же удобнее устраивающимся учителем, но последний, видимо, нашел удобное положение в позе, в которой положил голову на его вытянутую руку, словно бы на подушку. Второй рукой Ло Бинхэ приобнимал мужчину. Ощущение учителя столь близко к себе расслабило юношу и тот почти сразу погрузился в сон, ставя себе целью с утра приготовить ему как можно больше всего. И провести день наиболее полезным образом для них двоих.

***

      Утро выдается на удивление спокойным. Обычно готовый подрываться с самого утра Цинцю проспал почти до полудня, за окном слушая крики учеников. Те, видимо, носились неподалеку от его хижины. Злиться на них не хотелось. Он уже неделю как хотел просыпаться именно так: слушая привычный шум за окнами и чувствуя с самого утра если и не объятия Бинхэ, то запах еды. Как сегодня. Аромат от готовки заполнил всю хижину, и Цинцю блаженно прикрыл глаза, предвкушая будущую трапезу. — Учитель, — Ло Бинхэ появляется в комнате Цинцю с двумя подносами в руках: на одном из них был завтрак, а на втором — чайник и чашки. — Доброе утро.       Цинцю хотел что-то ответить, но в итоге только издал глухое мычание, позволяя себе потереть глаза тыльной стороной ладони. Хотелось еще немного вздремнуть. Организм ощущал недостаток сна из-за того, что ранее ему не удавалось должным образом отдохнуть, а теперь, когда такая возможность выпала, идти никуда не хотелось.       Но он обещал Бинхэ, что проведет этот день с ним. Было бы эгоистично просить, чтобы ученик просто оставался с ним в хижине все это время.       Ло Бинхэ был одет как обычно: черные одежды с незатейливой едва заметной на ткани вышивкой темными нитками, серые нижние одежды, выглядывающие из-под неаккуратно запахнутых верхних, словно бы ученик торопился сюда и все его одеяния перекосились. Волосы его были собраны в хвост, но даже так они выглядели непослушными и Цинцю испытывал необъяснимое желание пригладить их. Новым атрибутом стала серьга, которая не нуждалась в проколе ради ее ношения: металл просто зажимался на ухе правильным методом и, таким образом, он держался на месте без риска потери.       Залюбовавшись учеником краем глаза, Шэнь не сразу обратил внимание на то, что один из подносов теперь был на его коленях. Бинхэ стоял прямо напротив него с едва сдерживаемой улыбкой. — Этот ученик приготовил учителю завтрак. — Спасибо, Бинхэ, — Цинцю кивнул, бросив взгляд на тарелки. Ничего особенного или того, что могло бы поразить его желудок до глубины души: обыкновенный ароматный рис, кусочки мяса на отдельной тарелке, да и еще небольшая тарелочка со своего рода салатом. Цинцю никогда не хотел ничего вычурного, а от хорошей еды было грех отказываться. Особенно от стряпни главного героя. Поэтому он всегда охотно ел любое его блюдо, иногда невольно вслух кидая несколько реплик о собственных предпочтениях на следующий раз. Но сейчас все было словно бы по-старому. Так, что это в самом деле тронуло Цинцю: он не ожидал подобного от себя, но проникся любовью к обычному рису, который был приготовлен его учеником. Он понятия не имел, что в нем такого, но это просто вызывало в нем необъяснимые нежные чувства.       Цинцю приступил к еде с большой охотой, но все же отчасти ленно: он до конца не проснулся и даже запах риса не был способен окончательно пробудить его. Бинхэ заметил это, сев на край постели, близ Цинцю.       Трапеза прошла в молчании. Шэнь так ничего и не сказал, но, когда он закончил есть и уже приступил к распитию чая — он смотрел на Ло Бинхэ с такой щемящей нежностью, что последний позабыл о том, что хотел прикончить Цинхуа. Это бы опечалило учителя. Опечалил и его собственный визит к нему. И теперь Бинхэ даже в мыслях не мог допустить бы ужасного обращения к тем, кто был дорог Цинцю. Он был готов на все, лишь бы дальше наблюдать этот взгляд и расслабленное выражение лица, полное блаженства. — Учитель, — наконец подал голос Бинхэ, когда вернулся в комнату после того, как отнес поднос с пустыми тарелками на кухню и отмыл их. — Этот ученик видел в городе несколько новых торговцев. И веера.       Бинхэ ненавязчиво намекал на прогулку. Если это можно было так назвать, ведь его слова прямо-таки кричали о его желании отправиться в город вместе с учителем, который до сих пор пребывал в неплохом расположении духа. Пока это было так — он не желал терять шанса. Цинцю его посыл понял и принял к сведению, а потому опустил взгляд на чай в кружке в своих руках и задумался. Он не очень желал облачаться снова в пять слоев одежды ради того, чтобы выйти наружу, но и не мог позволить слухов по отношению к себе. Пусть и более постыдных, чем злосчастное «Сожаления горы Чунь», он не мог найти или даже представить. Из-за этой порно-книженции, все, кто хоть раз слышал о ней, смотрели на главу пика Цинцзин совершенно не так, как стоило бы. Кто вообще допустил существование столь низкопробного романчика? Хотя это даже романом назвать язык не поворачивается — порно-чтиво для любителей эксклюзива. Хотелось молчать о том, что сам Бинхэ читал это все с большим удовольствием до тех самых пор, пока Цинцю не сжег злосчастный переплет. Впрочем, вряд ли он что-то от этого потерял: еще один экземпляр можно было найти где угодно. Ими торговали почти в каждом крупном городе. Тем не менее терять репутацию из-за того, что он неподобающе выглядел, Цинцю не желал. Он просто хотел прогуляться, но там, где на них не были бы обращены взгляды тех, кто знал бы их. Однако было слишком сложно найти тех, кто не знал бы о Бинхэ. Горного Лорда вряд ли каждый вживую видел, да и не все слышали, но вот про Ло Бинхэ не слышать было сложно. Даже младенцы, казалось, внимали словам родных о том, что существует некий демонический лорд, который занимает очень высокое место в своем царстве и вместе с тем… спит с главой пика. Без последнего первое редко хоть где-то упоминалось. А раз Ло Бинхэ упоминался хоть вскользь, но почти всюду, то и Шэнь Цинцю этой чести избежать не смог.       Цинцю выдохнул, отпил из кружки и еще пару раз сонно моргнул, так и не очнувшись от сна. Бинхэ понимал, что его учитель сейчас пребывал именно в том состоянии, когда слезами просить смысла не было: он еще не проснулся для того, чтобы реагировать на слезные мольбы. Манипуляции юноша проводить если и собирался, то очень неохотно: раз сегодня учитель добровольно согласился быть с ним — не стоило его расстраивать или раздражать. А слезы Бинхэ были именно той частью, которая могла расстроить. — Хорошо, — едва слышно согласился мужчина, сделав еще один глоток уже порядком остывшего чая.       Бинхэ широко улыбнулся, подался ближе к Цинцю и оставил на его щеке мокрый поцелуй. Учитель не сопротивлялся, а потому юноша повторил свое действие. А потом увлекся, но был остановлен строгим «Довольно».       Цинцю не был раздражен, но казался немного уставшим. На глаза сами собой навернулись слезы, но юноша сдержался, проглотил странный комок в горле и отстранился. Но не успел он дернуться слишком далеко назад — его притянули за затылок, взъерошив и без того беспорядочную прическу, и поцеловали: мягко, лениво и немного неуверенно. Опешивший Бинхэ даже не сразу сообразил, что происходит, когда его рот сам собой приоткрылся, позволяя чужому языку проникнуть глубже в его рот.       А потом все прекратилось. И не успевший ничего понять Бинхэ застыл на месте, с неверием воззрившись на учителя. — Цинцю? — голос юноши показался надломленным, сорвавшимся и немного охрипшим. Он смотрел на мужчину, который так же невозмутимо, как и раньше, сделал глоток чая. Только едва порозовевшие скулы и мочки ушей выдавали его смущение. — Подожди немного, мне нужно собраться с мыслями перед прогулкой, — все так же невозмутимо ответил Горный Лорд, но дрогнувший на слове «мысли» голос подвел его, и он прочистил горло, отводя взгляд в сторону и делая еще несколько глотков чая. — Учитель, этот ученик готов помочь вам собраться, — все еще немного не пришедший в себя юноша выдал первое, что пришло ему в голову. Он не настаивал на скорейшем отправлении, но слова сами по себе вылетели из уст и он ничего не смог поделать с ними. — Раз так — займись моей прической.       Для Бинхэ было святым делом заниматься волосами учителя. Те всегда нравились ему: пахли приятно — маслами и травами, были мягкими и гладкими, в то время как его собственные с трудом можно было собрать в хвост. Даже после всевозможных манипуляций они все равно торчали в разные стороны.       Длинные волосы водопадом стекали до самых простыней, и Бинхэ, взяв гребень в одну руку, принялся прочесывать пряди, словно бы не веря в то, что учитель позволил ему сделать это. Он со странным трепетом расчесывал одну прядь за другой, пока Цинцю продолжал пить чай и иногда наклонял вперед голову, закрывая глаза и погружаясь в полудрему.       Вряд ли Цинцю мог бы хоть о чем-то думать в своем состоянии: он просто хотел поспать еще немного, плавясь под прикосновениями чужих пальцев и ощущая безмерную заботу своего ученика.       И расслаблялся бы дальше, если бы в один момент Бинхэ не прекратил расчесывать его волосы, перекинув те на плечо, и не поцеловал бы в шею. Цинцю что-то едва разборчиво промычал, высказывая отказ. И Ло Бинхэ понял, вернул волосы обратно, собрал их в аккуратную прическу и заколол любимой заколкой учителя, подаренной ему Лю Цингэ. Каким бы порой паршивым на характер этот парень ни был — Цинцю все равно был готов понять и простить его. Бинхэ смотрел на него с недоверием и скалил зубы, рычал, но его подарки учителю ломать не смел, боясь гнева или недовольства главы пика Цинцзин в лице своего мужа.       Юноша отстранился все так же молчаливо, после чего взял стопку с осторожно сложенными в стороне одеждами и перенес ее на кровать. Цинцю почти никак не отреагировал. Разве что глаза прикрыл и отставил пустую кружку, где раньше был чай. — Бинхэ, сядь, — Цинцю похлопал по месту рядом с собой. Мужчина явно никак не мог избавиться от состояния сонливости, а потому глаза его оказались закрыты, когда он звал юношу.       Бинхэ почти сразу последовал указанию. Он, оставив одежды на месте, сел на край постели рядом с мужчиной и немного растерянно на того взглянул, не зная, чего ожидать от сонного учителя. Вряд ли это было бы чем-то жестоким, однако угадать было сложно. Вот так, сидя совсем близко к мужчине, он и не мог с уверенностью предположить его дальнейшие действия, а потому оказался шокирован, ощутив легкие поглаживания тонких, прохладных пальцев на шее. Те огладили кожу на ней, поднялись выше и зарылись в непослушные темные волосы на затылке, из-за чего вся прическа Бинхэ растрепалась. Цинцю осторожно подался ближе, оставляя легкий поцелуй в уголке чужих губ. Бинхэ, совершенно обескураженный поведением мужчины, не мог выдать ни звука. А когда его поцеловали, другой рукой требовательно сжав подбородок, он смог только открыть рот, однако найти в себе сил ответить на поцелуй не вышло.       Шэнь Цинцю целовал лениво, мягко и словно бы неохотно. Как будто ему это давалось с невероятным трудом. А вся сложность на самом деле заключалась в том, что он боролся со своим сном и решил понадеяться на то, что Бинхэ его напугает своими действиями, и он проснется. Но вот только юноша как назло замер и едва дышал. И поцелуй в итоге продлился не очень долго. Цинцю вообще никогда бы не подумал, что стал бы инициатором подобного действия без цели заткнуть неугомонного ученика.       Бинхэ, широко открыв глаза, смотрел на мужчину перед собой. Тот все еще держал веки сомкнутыми, но ресницы его едва заметно подрагивали. — Одень меня, — Шэнь выдыхает тихо, немного сбито из-за поцелуя, позволяя чужим рукам двигаться по его телу. Он послушно держит руки в нужном положении, позволяет крутить себя в разные стороны и, когда с его одеждами заканчивают, — вновь садится на постели.       В многочисленных слоях ткани тепло, но еще теплее, когда рядом Бинхэ. И Цинцю, привыкший за ночь к чужому теплу и успевший отвыкнуть от него за то время, пока сидел один и ел, сам тянется к юноше, зарываясь носом в распустившиеся волосы. Заколка с них все же слетела и в итоге вся прическа Бинхэ растрепалась, являя собой не самое завораживающее, но милое зрелище. — Учитель, вы не выспались? — немного неуверенно интересуется Бинхэ.       Он догадывался, что такое поведение не было вызвано тем, что учитель просто скучал по нему за всю ту неделю. Может, это было частично так, но юноша все равно склонялся к варианту, в котором Цинцю просто не доспал свои часы, пусть ему ничего и не препятствовало отдыхать дальше. Он сам проснулся уже тогда, когда наступило время, близкое к обеду.       Цинцю покачал головой. Он разлепил наконец глаза и посмотрел в сторону окна. Говорить не особо-то и хотелось. Хотелось в самом деле просто прижаться к теплой чужой груди и вздремнуть еще немного, однако его ученик ждал его столько времени, так как он мог не оправдать его надежд? Он хотел в лавки за веером? Будет ему лавка с веерами.       Шэнь все же поднялся с места и протянул вперед одну руку. Юноша с недоумением взглянул на нее, взглядом спрашивая, что же ему делать. В следующую секунду, стоило Бинхэ увидеть ленивый взгляд учителя, скользнувший в сторону его собственной ладони, лицо его просияло и он тут же принял ладонь, позволив чужим пальцам переплестись с собственными. Цинцю едва ощутимо сжимал его ладонь. Его собственные руки были холодными, что немного насторожило юношу. Однако в целом мужчина выглядел здоровым, просто немного вымотанным. — На лошади или мече? — тихо поинтересовался мужчина, взяв свободной рукой с тумбочки веер. Он раскрыл его перед лицом, сделав пару взмахов кистью из-за чего некоторые выскользнувшие во время одевания прядки соскользнули с его лица назад. А потом вернулись на место. Бинхэ ощутил острую необходимость заново собрать чужие волосы. Так же его на долю секунды одолела вина за то, что он, видимо, плохо справился со своей работой, пусть и столь простой. — Как пожелает учитель. — Я спросил тебя, потому что понятия не имею, на чем лучше.       Юноша ненадолго задумался. На мече была возможность быстро добраться до города, но на лошади, если бы они отправились на одной, Бинхэ мог бы обнимать учителя со спины. И последний вариант оказался как нельзя привлекательнее. Поддавшись собственным фантазиям, юноша охотно выдал: — Лошадь. Одна.       Его щеки едва заметно порозовели, но Цинцю на его реплику только кивнул и сделал первые несколько шагов в сторону выхода, позволяя Бинхэ обогнать себя и вести.       На лошади оказалось настолько спокойно в объятиях юноши, что Цинцю почти задремал. Да, быть может Горному Лорду не к лицу отправляться на одном ездовом животном вместе с учеником, а особенно если учесть всю его репутацию, однако ни для кого секретом их отношения не были, а значит, что он мог позволить себе такую прихоть. В конце концов, кто бы прямо в лицо, кроме Лю Цингэ и Шан Цинхуа, посмел бы высказать ему все? Юэ Цинъюань бы просто смущенно отвел взгляд, да и смолчал бы. Приспешникам Ло Бинхэ не пристало высказывать свои мысли по отношению к Цинцю, а остальные бы ограничились шепотом за спиной. — Учитель? — одна рука юноши крепче сжала талию мужчины, из-за чего тот поднял поникшую голову и немного растерянно оглянулся на ученика. Бинхэ едва заметно улыбнулся и оставил легкий поцелуй в уголке губ. Цинцю не противился, только закрыл глаза обратно, позволяя ученику поцеловать себя. И тот, обрадовавшись немому разрешению, тут же стал осыпать его лицо поцелуями, отпустив из второй руки поводья и ласково огладив ею чужую щеку.       Бинхэ понял одно: грубостью его учителя брать было нельзя. Тот почти сразу отстранялся, бил по рукам или лбу веером и отчитывал. И ни на что в таком случае рассчитывать было нельзя. Но вот когда его постепенно одаривали легкими поцелуями — он медленно готовился дать согласие на дальнейшие действия. Сейчас подобная ласка была не с целью спровоцировать Цинцю на что-то. Его просто хотелось целовать, пока он был податливым и до сих пор сонным несмотря на то, что проспал даже больше, чем обычно. — Бинхэ, — мужчина мычит, откидывает голову на чужое плечо и носом зарывается в до сих пор распущенные волосы юноши. Тот так и не собрал их, оставив как есть. В конце концов, учитель сам распустил их. Да и нередко Бинхэ казалось, что его учителю больше нравится, когда они были распущены, и он мог вот так вот уткнуться в них носом. Да, они были мягкими, но до того непослушными, что становилось даже немного смешно. Они напоминали львиную гриву, но, видимо, Цинцю очень даже нравилось. — Долго еще?       Обратив внимание на дорогу, юноша немного неловко улыбнулся. Они выбрали путь на лошади, а значит, что займет он не меньше часа-двух. — Еще где-то два часа, — пробормотал немного виновато Бинхэ, уже ожидая того, что его отчитают, однако вместо этого почувствовал только смазанный поцелуй в линию челюсти. — Разбуди меня, когда прибудем.       Юноша одной рукой крепче сжал чужую талию, прижимая мужчину ближе к собственной груди, а вторую вернул на поводья, перехватывая их для дальнейшего управления лошадью. — Хорошо.       Весь путь Цинцю провел в чужих объятиях. А вместе с тем он, наконец, выспался. Когда Бинхэ осторожно разбудил его — он уже ощущал себя не таким вымотанным и мог, наконец, самостоятельно спешиться с лошади, пусть с этим ему все равно помогли.       Мысленно отвесив себе оплеуху за то, что он, между прочим, Горный Лорд, а не смущенная девочка, Цинцю все равно продолжал краснеть и держать чужую ладонь, скрытую свисающей тканью рукавов. Они шли плечом к плечу, и нельзя было сказать, что они держались за руки, однако даже так можно было заметить иногда выглядывающие переплетенные пальцы двух рук, едва покачивающиеся в такт шагам. — Учитель, веера, — юноша просиял, ускорив шаг. Почему он радовался веерам больше собственного учителя, который как раз-таки с ними и ходил? Цинцю тихо фыркнул, скрыв лицо за собственным веером, пока шагал за Бинхэ. — Взгляните, тут довольно большой выбор.       Цинцю бросил заинтересованный взгляд на все представленные варианты. Расписаны веера были качественно, сочетание цветов было приятно глазу, а некоторые пейзажи на них невольно заставляли едва заметно улыбаться. Пик Байжчань вызвал, наверное, самые смешанные эмоции. С одной стороны именно там был Цингэ, но с другой этот парень много сделал для него. Пытался сделать. Цинцю слышал, что он без конца пытался победить главного героя, пусть у него ничего и не выходило. Но он сражался хотя бы за его тело, чтобы вернуть его. — Учитель? — Бинхэ немного растерялся, замечая, куда именно упал взгляд мужчины. Однако в следующую секунду он скользнул в сторону другого веера. Отчего-то он ощутил невероятное облегчение. — Здесь и правда довольно занятные веера, — тихо отозвался мужчина, бегая взглядом от одного веера к другому. Некоторые были расписаны пошло, странно и совершенно неприглядно для его взора, но некоторые своей утонченностью и изысками невольно притягивали не один только взгляд, но и руку, которая сама собой тянулась к ним. — Я рад, что учителю нравится.       Цинцю в его голосе услышал самую настоящую радость и невольно представил, как тот улыбается. Мужчине даже не нужно было оборачиваться, чтобы быть уверенным в том, что юноша прямо сейчас растянул губы в улыбке и смотрел на него.       Тихий вздох показался обремененным, и улыбка тотчас же сошла с лица Бинхэ. Он сжал его ладонь чуть сильнее. — Многие из них хороши, но все же мне не хочется приобретать ни один из них.       Юноша нахмурился. Раз так, то он просто обязан был найти что-то такое, что порадовало бы учителя. Но раньше, чем он успел начать делать предположения в голове, Цинцю протянул ладонь к вееру, расписанному изображением феникса. — Этот.       Юноша замер. Он смотрел, как бледные на фоне кроваво-красного пальцы сжимают веер и делают несколько пробных, неторопливых взмахов, словно бы примериваясь к будущему атрибуту. Веер оказался чуть крупнее предыдущего, из-за чего пальцы мужчины едва заметно соскальзывали. Юноша вспомнил о том, как красиво его учитель смотрелся в красном и на красных же простынях в день их бракосочетания. Этот цвет изящно подчеркивал бледность его кожи. И надень Цинцю снова красное — ему бы, безусловно, подошло, пусть красное с черным носил лишь он сам.       Лицо юноши залила краска от воспоминаний о брачной ночи. С одной стороны он все еще ощущал некоторую неловкость и вину за то, что тогда случилось, но с другой он все еще не был опытен. Да и откуда взяться опыту, когда большую часть времени его строго отталкивали и просили воздержаться от поползновений? Ему пришлось прибегнуть к разным вариантам, прежде чем он понял, как именно ему стоило обращаться с этим мужчиной. Он требовал к себе бережного отношения, а не настолько грубого и жестокого, которое всегда получал от ученика из-за его незнания. Опытным путем, методом проб и ошибок, юноша, наконец, выяснил, что кусаться нельзя, а его слишком резкие и грубые движения делают больно. Он желал, чтобы учитель тоже получал удовольствие, но это было сложно. Сдерживать себя было еще сложнее, когда он сжимал его в себе и не позволял сдвинуться ни на дюйм. Цинцю непроизвольно делал все это — это было реакцией его организма на не самое приятное вторжение. Бинхэ слишком поздно начал подходить к этапу подготовки более тщательно, пусть и до треска ткани на паху хотелось просто бросить это дело на середине и оставить как есть, толкнуться в самое нутро по основание и ощутить, как нежные стенки плотно обхватывают его. Делать больно учителю было неприятно. Поэтому приходилось делать равномерные вдохи и выдохи, предпринимать многочисленные попытки очистить разум прежде, чем у него сорвет крышу.       Но у него в конце концов получилось. Он смог сделать так, чтобы у Цинцю не было крови, чтобы он не чувствовал себя всякий раз словно бы под пыткой. Ему пришлось даже разузнать у некоторых особо знающих о свойствах его собственной демонической крови, которая до сих пор пребывала в организме мужчины. Цинхуа любезно поделился этой информацией в обмен на то, чтобы Бинхэ не прикончил его за то, что тот один раз перевернул всю их хижину вверх дном, за чем его юноша и застал. Глава пика Аньдин толком не успел оправдаться, прежде чем ему к горлу приставили меч. И тогда он предложил сделку: он кое-что расскажет, а Ло Бинхэ взамен отпустит его и ничего не скажет Шэню. Впрочем, Цинцю в любом случае вскоре обнаружил пропажу и сам отчитал братца Самолета, но тем не менее факт остается фактом: юноша наконец научился использовать кровь не только в лечебных или манипулирующих целях, пусть и клялся, что больше никогда не примется за то, чтобы управлять ею в теле учителя. Однако сколько бы тот ни жаловался — ему все равно приносил невероятное удовольствие процесс их соития, когда Бинхэ пользовался этой небольшой хитростью, заглушая боль и обостряя получаемое удовольствие.       И сейчас, думая обо всем этом, Ло не сразу заметил настороженный взгляд Цинцю, то и дело опускающийся ему ниже пояса. Впрочем, он никак не прокомментировал реакцию чужого тела, лишь хлопнул веером с репликой «беру». Сам юноша же густо покраснел и опустил голову, смотря на землю и проклиная собственный организм. Однако его не ругали. Впрочем, Цинцю просто не мог найти слов, внутренне сгорая от возмущения и негодования. О чем вообще думал его ученик? Что творилось в его голове, пока он просто выбирал веер? Или это сказывалась неделя отсутствия близости?       Шэнь Цинцю выдвинул уже несколько предположений в своей голове о причинах, по которым Бинхэ вдруг настолько крепко задумался, что даже не сразу обратил внимание на нарастающую проблему.       Пока торговец веерами что-то лепетал Горному Лорду, его ученик пытался успокоиться. Но вот только все его мысли оказались неизменно заняты именно образом его учителя в красном. Сколько бы Бинхэ не пытался сосредоточиться на том, что происходило в реальности — его воображение подкидывало все более откровенные картинки, из-за которых его проблема совершенно точно никуда бы не ушла в ближайшее время. Но, рассудив, что сейчас Цинцю едва ли в силах помочь ему с этой проблемой, юноша только тихонько вздохнул и продолжил ожидать мужчину. Тот бросил несколько вежливых реплик на прощание и отвел Бинхэ в сторону. Склонившись к его уху, мужчина раскрыл новый веер и отвел взгляд в сторону. — О чем ты думаешь, Бинхэ?       Юношу передернуло. Голос Цинцю показался ему настолько откровенным, что ему пришлось сжать свободную руку в кулак, а второй только чуть крепче стиснуть чужую ладонь. Они снова держались за руки, но теперь Бинхэ то и дело пытался вывернуть руку из чужой хватки, стесняясь из-за ситуации, в которую он попал. Лицо юноши стремительно краснело до самых кончиков ушей и Цинцю смело сравнил бы его с цветом своего нового веера. — Ни о чем, — неуверенно отозвался ученик, сгорая от стыда. Как бы он ни желал скрыть свое возбуждение — ни одна ткань не скрыла бы его. А чтобы прийти в себя, ему нужно или очень долго медитировать, или воспользоваться шансом, раз у учителя был сегодня выходной от того, чем бы он там ни занимался. Последний вариант был хорош, но все же он не мог вот так сразу подступиться к нему. Если Цинцю находится в не самом благосклонном настроении — ему откажут и отправят куда подальше. Да, быть может раньше учитель и казался разомлевшим и словно бы немного пьяным, но сейчас он вернул ясность ума и взгляд его говорил о том, что он эту проблему решать не собирается.       Хотя сам Цинцю назвал бы свой взгляд скорее виновато-заинтересованным. Он ощущал укол вины за то, что так долго не прикасался к Бинхэ и даже не дарил тому ни единого поцелуя, пусть сегодня и расщедрился на них. Интерес у него был сугубо личный. Не один Бинхэ давно не получал свою порцию ласки. Но мысли эти мужчина отбросил в сторону.       «Позже», — думает, пряча взгляд за веером и отстраняясь от чужого лица. Его ученик выглядит ущемленным, но все равно они отправляются на прогулку до конюшни. Бинхэ не высказывает ничего, игнорируя очевидную проблему, которая таковой быть перестает только ближе к моменту, когда они наконец добираются до лошади, так и не обмолвившись ни словом во время своего пути.       Цинцю залезает первым, позволяя Бинхэ сесть за ним и прижать себя к груди. Вздремнуть, как в прошлый раз, не получится, а значит, что обратный путь нужно занять хоть каким-нибудь полезным диалогом. Только вот темы в голову не лезут. Зато Бинхэ, видимо, решился на немного отчаянный шаг, несмело наступая: — Учителю понравился веер? — Он неплох, — почти сразу отозвался мужчина, радуясь тому, что ему самому не придется искать темы для разговоров. — Учителю идет красный, — все продолжает ненавязчиво юноша, ощущая, как Цинцю в его руках немного напрягся. О, он помнил эту реплику. И ответил в тот раз… — Не больше, чем тебе, Бинхэ.       Юноша едва заметно улыбнулся, и в груди его потеплело. Ему было лестно слышать любую похвалу от учителя, чего бы та ни касалась. Особенно приятна похвала учителя, когда они лежат на постели. В последние разы он почти не жаловался. Разве что на ноющую поясницу, но та и без того болела всякий раз, что бы демон не предпринимал. — А еще учителю подошли бы красные одеяния вместо этих, — юноша ненавязчиво огладил пальцами пояс чужих одежд, и у Цинцю появились смутные подозрения по поводу того, какая именно реплика может последовать за этой. — По правде сказать, этот ученик был бы рад видеть своего учителя в красном.       Цинцю не собирался замуж второй раз. Он уже один раз надел эти не самые удобные одежды, которые, впрочем, почти сразу были сняты. Вряд ли в следующий раз, когда он их наденет, что-то изменится. Вероятно, Бинхэ почти сразу их с него снимет. Но, возможно, его ученику просто импонировала мысль о том, что его Цинцю мог бы выглядеть, как в тот раз, в тот самый, когда они наконец обручились без лишних свидетелей и шума. Торжество явно было бы лишним, да и навело бы столько шума, что даже думать об этом было страшно. — К тому же учителю будет не с чем носить этот веер. Он не особо подойдет к вашим зеленым одеяниям, — настаивал дальше ученик. Цинцю сделал глубокий вдох. Он взял этот веер только потому, что он в самом деле приглянулся ему из-за качественной росписи, но он не планировал долго ходить с ним: он был крупнее и тяжелее его привычного веера, который ему любезно преподнес Цингэ. И он вернулся бы к старому вееру, но пока продолжал рассматривать именно этот. — Я повешу его в бамбуковой хижине, Бинхэ. Нет необходимости в красных одеяниях. Я не собирался долго использовать его: он не очень удобен, — немного раздраженно отозвался мужчина. Он все еще туго осознавал возможную причину, но явно был близок своими догадками к истине.       Ученик его поутих после этих слов и Цинцю ласково свободной рукой огладил его щеку, но ничего не сказал. Это был мягкий отказ, но настолько тронувший душу юноши, что он не смог расстроиться.       Весь их путь прошел за незамысловатыми разговорами, и только когда они уже отправлялись в хижину, Бинхэ начал расспрашивать мужчину о том, чем тот был занят на пике Аньдин. Но Цинцю так ничего и не сказал. Только взмахнул рукавом, отвернувшись от юноши, и отправился в хижину. А потом опомнился, что день этот он хотел провести вместе с Бинхэ, и тут же подозвал его к себе, махнув пару раз сложенным веером. — Сможешь заняться ужином? — Этот ученик будет только рад, — тут же ответил Бинхэ, после чего поспешил внутрь хижины. Цинцю медленно прошел за ним и направился за стол. Сев на него, он растерянным взглядом окинул комнату, ища место для нового веера. Только вот он никуда не вписывался, а потому его пришлось отложить в ящик у кровати.       Все свое время в отсутствие Бинхэ мужчина провел за разглядыванием стен. Он планировал убрать несколько ваз и картину, заменив последнюю веером. За все время он мало что изменил в обстановке хижины, да и не казалась она ему такой уж и плохой, однако некоторые детали вроде странных причудливых ваз он понять не мог. Шэнь Цзю не переносил цветов, которые ему с явной издевкой предоставляли некоторые главы пиков. Сам Юань не был никогда против подобного проявления внимания и принимал их скорее назло им, чтобы они отреклись использовать столь дешевые и простые уловки, которые могли бы спровоцировать прошлого хозяина тела.       Когда юноша вернулся с подносом еды, Цинцю едва заметно улыбнулся. Все, что готовил его ученик, было превосходно. Не просто так Бинхэ являлся главным героем: у него был полный пак всех способностей, а так же нездоровое рвение к обучению. Впрочем, только благодаря последнему их интимная жизнь и наладилась.       Бинхэ соврал бы, если бы сказал, что ему не хотелось лезть на стену из-за того, что учитель совершенно не обращает на него никакого внимания. Сегодня его ему уделили, но что будет завтра? Такие мысли отнюдь не радовали. Успокаивала только надежда на то, что то, что учитель делает, скоро будет закончено. И тогда необходимость постоянно покидать пик просто исчезнет. — Молодец, — буркнул едва различимо Цинцю, но Бинхэ услышал. Его губы тронула счастливая улыбка при виде довольного мужчины, который отложил палочки, закончив с трапезой. — Учитель, можем ли мы прогуляться после ужина? — тихо поинтересовался демон, осторожно взглянув на мужчину перед собой. Он боялся увидеть в его взгляде возможное неодобрение, однако очень быстро понял, что учитель не собирается его сегодня ни за что ругать или осуждать. Тот, впрочем, без особых раздумий кивнул.       Весь их день и вечер, впрочем, как и ночь, прошли наедине друг с другом в полном спокойствии. Бинхэ принял к сведению то, что учитель явно не был расположен к постельным утехам. Он просто временно смирился, позволяя мужчине спокойно отдохнуть в этот день.       На следующий все повторилось.       Цинцю с самого утра подорвался с места, оделся, едва собрав волосы хоть во что-то, что напоминало бы прическу, после чего покинул хижину, оставив только-только просыпающегося Бинхэ в одиночестве. Учитель снова не поел. Он просто подорвался с места и отправился на пик Аньдин, оставив демона наедине с собственными мыслями.       А не было ли произошедшее вчера сном? Бинхэ задавался этим вопросом раз за разом, но когда наткнулся на красный веер в ящике учителя — с неверием покрутил его в руках и принял тот факт, что это случилось на самом деле.       Так почему же тогда учитель так быстро сбежал снова?       Он не сказал ни слова ему, просто покинул хижину, как делал это два дня назад на протяжении недели.       Бинхэ начал строить теории, но ни одна не увенчалась успехом. Бестолково посидев на постели еще какое-то время, юноша принял решение до вечера занять себя чем-нибудь в демоническом царстве. Уж там-то в восстаниях никто не мелочился, а значит были и те, на ком можно было кровожадно отыграться за испорченный день.       Цинцю на пик прибыл рано. Цинхуа едва глаза продрал, когда к нему явился глава другого пика и стал рыться без стеснения в его ящиках в поисках нужного мешочка.       «Друзья, мать вашу», — цедил мысленно Шан, но вслух ничего так и не сказал. Он только сонно проморгался, все еще силясь прийти в себя. И как только братец Огурец столь резво носился с самого утра? Не то чтобы Цинхуа сам не привык утром разносить важные бумаги или заниматься ими, но так или иначе он не мог похвастаться той же прытью, какая была у его друга-попаданца. — Где он? — Цинцю еще немного покопался на столе, но сложил все бумаги аккуратно так, как они лежали до того, как он перевернул весь стол вверх дном. — О чем ты? На столе, разве нет? — Цинхуа поднялся с постели и так и не накинул на себя ничего, босыми ногами прошлепав до своего рабочего места. Он все еще осоловелым после сна взглядом окинул поверхность, заваленную многочисленными бумажками и свитками, после чего встрепенулся и принялся руками сдвигать стопки в поисках одного небольшого мешочка цянькунь. — Братец, ты только не сердись, — парень показался не на шутку перепуганным. Он опустил руки и мысленно взмолился всем существующим богам и демонам — за исключением Ло Бинхэ — чтобы его прямо сейчас не прикончили. — Куда он делся? — угрожающая интонация заставила Цинхуа покрыться холодным потом. Он его единственный друг, так не убьет же он его? — Несколько адептов вчера перед сном забирали вещи с моего стола. Они могли прихватить и мешочек тоже, — Цинхуа сделал несколько шагов назад. И правильно, потому что в следующую секунду перед ним пронеслось что-то сверкающее и резанувшее со свистом воздух. — Сюя! — возопил парень, смотря перепуганно на висящий в воздухе меч. Цинцю держал пальцы печатью и ожидал подробностей. — Я понял-понял! Они разносили вещи на два пика: Байчжань и на твой. Несколько бумаг должны были доставить тебе как главе, а некоторые — Цингэ на подписание. Понятия не имею на какой именно пик доставили твое творение, но оно совершенно точно уже не здесь.       Цинхуа облегченно выдохнул, когда меч лорда вернулся в ножны. Цинцю потер переносицу, прежде чем выйти из чужой комнаты, оставив уже проснувшегося друга наедине с собой.       Если честно, то мужчина понятия не имел, что ему сделать. Если этот мешочек вдруг достанется Цингэ — он себе этого не простит. Впрочем, бог войны или уже выкинул его куда подальше, или раскрошил. Последнего варианта хотелось меньше всего: он неделю убил на то, чтобы кое-как собрать эту несчастную безделушку.       Встав на меч, Лорд пика Цинцзин отправился на пик Байчжань в надежде, что подарок все же уцелел и не успел оказаться в руках Цингэ.       И, благо, он как раз застал горного лорда за тем, что тот крутил между пальцев мешочек в одной руке, второй придерживая стопку доставленных бумаг. — Шиди-Лю!       Цингэ замер. Он немного растерянно взглянул на торопливо шагающего к нему заклинателя, растерявшего весь свой возвышенный облик. Он сам по себе выглядел так, словно бы собирался в спешке и, если говорить честно, то это слишком сильно бросалось в глаза. Его пучок совсем распустился, и знакомая заколка так и норовила выскользнуть, из-за чего Цингэ почти сразу ощутил необходимость в том, чтобы вернуть ее на место, предварительно собрав чужие волосы как положено. Но подобного он позволить себе не мог, поэтому молча воззрился на Цинцю. — Этот мешочек… Я был на пике Аньдин и оставил его там, это не тебе, — было заметно, что мужчина позволил себе пробежаться, потому что дыхание его сбилось. Он уже было потянулся за веером, когда осознал, что забыл его в хижине. Неловко улыбнувшись, он не мог свести взгляда с мешочка меж чужих пальцев. — Шиди, не мог бы ты вернуть его мне?       Цингэ стало интересно, что же там такое может быть, если Цинцю несся сюда, совершенно позабыв про свой внешний вид. Он еще не успел развязать его, да и вообще подумывал выбросить, сосчитав это какой-нибудь безделушкой Цинхуа, однако, как оказалось, вещь эта принадлежала Шэнь Цинцю. И как он мог ее столь легко вернуть? Скрывая внутреннее ликование, что получалось всегда и без особых затруднений, лорд пика Байчжань усмехнулся. — Если он попал ко мне, то это можно считать даром от лорда пика Аньдин. Тем более принесли его мне его ученики. Как я могу вот так отдать его тебе?       «Зараза, тебе ж абсолютно насрать было, что там лежит. Больше чем уверен, что ты выкинуть его хотел», — выругался Юань, но постарался сохранить остатки самообладания, пусть и в столь неряшливом виде это едва ли получилось бы. Как глава другого пика он уже упал ниже некуда. О его похождениях даже книженцию написали, пусть и весьма превратную. — Что ты хочешь? — поинтересовался мужчина. Скрыть лицо было нечем, потому оставалось только вежливо и натянуто улыбнуться. — Шиди, это просто мешочек. — Мешочек, ради которого ты прибыл лично ко мне, — поправил его Лю. Он видел, как в глазах мужчины на секунду сверкнуло возмущение и недовольство, но он сдержал себя и только шире улыбнулся. — Даже если так, шиди, я могу заплатить тебе за это недоразумение, пусть и не уверен, что ты нуждаешься в деньгах.       Цингэ не особо изменился в лице. Только уголок губ его дрогнул на секунду, прежде чем он бросил мешочек мужчине. Он не намеревался оскорбить лорда или что-то требовать от него: ему было достаточно простого недолгого разговора. — Спасибо, шиди, — Цинцю кивнул. Он открыл мешочек, нащупал знакомый предмет кончиками пальцев и облегченно выдохнул. — Что внутри? — все же поинтересовался бог войны. Цинцю немного нахмурился. — Это… безделушка. Я сделал ее сам, но она еще не завершена.       Цингэ вскинул одну бровь. Чтобы Цинцю, и делал что-то своими руками? Он был неуверен, что такое вообще могло быть. Не заболел ли тот часом? И кому вообще мог быть преподнесен подобный подарок? Впрочем, догадка быстро пришла в его мысли сама и осела там назойливой мухой. Конечно же подарок для Бинхэ. Больше не для кого. Только вот с каких пор этот мужчина намеревался дарить кому-то что-то самодельное? Наверняка поделка выглядела просто отвратно.       Усмехнувшись своим мыслям, Лю Цингэ развернулся в обратную сторону от Цинцю и отправился по своим делам, оставив горного лорда наедине с мешочком в руках. Несколько свободных учеников то и дело бросали взгляды на Цинцю, но того это мало беспокоило. Куда больше волновал незаконченный подарок. Ему стоило прямо сейчас вернуться на пик Аньдин и уже там завершить начатое.       На уже посещенном с утра пике оказывается донельзя шумно: ученики что-то бурно обсуждают, но в подробности не вдаются, стоит им увидеть Горного Лорда Шэня. Детишки расступаются в сторону, пропуская вперед мужчину, который во время пути на мече с горем пополам привел свои одеяния в порядок, а с волос все же снял заколку, оставив те распущенными. Ну не может он без зеркала их в порядок привести. Уж лучше так. Так хотя бы впечатляюще, красиво.       В уже знакомой комнате ждет Цинхуа. Невменяемый, с паникой в глазах, стоило ему завидеть мужчину. Он говорит о том, что никак не может помочь Цинцю, его лицо бледнее бумаги, и он собирает вещи, вопя что-то о том, что ему нужна помощь. Шэнь едва поспевает за его речью, но понимает одно: Мобэя ранили. Серьезно. Иначе этот парень не вопил бы как резаный с паникой в глазах.       Что ж. Его подарок может и подождать.       В Ледяном царстве никто не может найти себе места, все демоны носятся по дворцу, пока Цинхуа тащит за руку друга. Тот позволяет. Он не хочет лишний раз нервировать Самолета — тот и без того как на иголках. А без поддержки и того заплачет.       Шан несется в покои своего короля, отпускает руку заклинателя и осматривает рану. Он судорожно вспоминает что-то, просит у Цинцю помощи так отчаянно, почти со слезами в глазах, и у него не остается выбора.       Горный Лорд в одиночестве отправляется за неизведанным-каким-то-там-цветком, способным вылечить недуг ледяного короля. Очевидно, Цинхуа в одиночку со своими способностями достать бы его не смог: уж очень слабы его духовные силы в сравнении с силами его друга. Благо, он хотя бы помнил, что написал в какой-то там главе про этот цветок и так же удачно вспомнил про то, что в данном случае он окажется как никогда кстати. Цинхуа не простил бы себе смерть Мобэя. И Цинцю понял его, смирился, отправившись в недолгое путешествие по демоническим землям. Он предполагал, что цветок должен выглядеть как-нибудь необычно, однако… Это была чертова ромашка. И когда с помощью системы Цинцю связался с Цинхуа, тот активно кивал головой, говоря, что другого такого цветка нет, неси скорее. Ну, он и принес.       Чай заварили, дали королю ледяного царства. Тот открыл глаза, скосил взгляд сначала на Цинхуа, а потом на его друга. И предпочел выгнать последнего. Тактично. Позвав Шана и шепнув ему что-то на ухо. Тот засуетился и без лишних церемоний выставил Цинцю за дверь.       Вот и друзья, называется. Помогаешь, а тебе ни «спасибо», ни «прощай».       Смирившись со своей горькой судьбой, мужчина вспомнил про свой незаконченный подарок. Что он мог сделать без руководства Самолета? Да ничего! Только благодаря ему он смог зайти так далеко. И теперь в этом не было никакого смысла, потому что Цинхуа как минимум на несколько дней пропадет, а к тому времени Цинцю просто не успеет закончить свою работу.       Тонкость его работы заключалась в том, что это был браслет. С гравировкой. Серебряный, с красными драгоценными камнями. Юань никогда ювелиром не был, никогда не занимался столь мелкой работой, из-за чего первые его попытки состряпать узор были просто кошмарными. И Цинхуа раз за разом заказывал серебро, они обрабатывали его до нужного вида и только после этого наконец приступали к гравировке узоров. Это была последняя попытка Цинцю: пятая. Он убил на это дело не меньше трех суток и сегодня как раз были четвертые. А так же этот браслет хранил в себе духовную силу того, кто его создал. Таким образом создавалось ощущение присутствия рядом заклинателя, даже если его не было. На подарок его надоумил так же Цинхуа, аргументируя это чрезмерной привязанностью ученика к учителю. Ну, он согласился, они долго разбирались, что к чему, пока наконец не дошли до того результата, что теперь был в небольшом мешочке в руках Цинцю. Он вздохнул. Это бесполезно. Если он не закончит сегодня — эффект от присутствия рассеется и это будет не более, чем серебряная безделушка, каких его ученик может достать сколько угодно. Сложность узора так же присутствовала: выгравировать горы оказалось сложнее, чем он представлял. Но он следовал рисунку с собственного веера. Вид на его пик был прекрасным напоминанием о хорошем времени, проведенном на нем, о том, как он обучал Бинхэ. И это мужчина счел прекрасным подарком, но работа шла вкривь и вкось, из-за чего он переделывал ее раз за разом, сидя до позднего вечера и слушая замечания Цинхуа и его советы. Самолет не оказался таким уж и незнайкой в этой области: ему достаточно пришлось пережить, когда он попал в этот мир и было неизвестно, сколько именно умений он перенял у местных людей и демонов.       Но браслет завершен не был. И в этом была вся проблема.       А доделать его без Шан Цинхуа не было возможным.       Но Цинцю просто решил рискнуть. Он остался в ледяном царстве, одолжив во временное пользование покои Цинхуа. Почему-то они не сильно отличались от тех на пике Аньдин, но, не придав этому особого значения, мужчина просто принялся за работу. В том же мешочке были и инструменты для работы с браслетом. Веера под рукой с пейзажем не было, но Цинцю стал воссоздавать его по памяти. Листья бамбука выходили не очень ровными и он то и дело пытался изменить узор, но отчаялся, когда только сделал все хуже. Кажется, об этих листьях Цинхуа говорил так: «Не пытайся вдаваться в детали — испоганишь». И оказался прав.       Цинцю закончил только ночью. Уже тогда, когда, по-идее, должен быть дома Бинхэ. И он был готов вернуться, но умудрился задремать прямиком за чужим столом, предварительно спрятав безделушку в мешочек, а тот — убрав под слои одежд. На самом деле он не думал, что отключится, но так получилось, что усталость взяла свое: он потратил кучу сил, пока сражался с демонами ради этой чертовой ромашки, способной вылечить недуг Мобэй-цзюня, перед этим бегал ради мешочка со своей работой, а в конце дня просто сидел слишком долго над браслетом.       Проснулся он только когда Цинхуа осторожно коснулся его плеча. Друг с виноватым выражением лица взглянул на него и похлопал по плечу. — Братец Огурец, тебе стоит возвращаться. — Страшишься, что Бинхэ перевернет все царство демонов, чтобы меня найти сразу после твоего пика? — Это тоже, — согласно кивнул парень, присаживаясь на край стола. — Он еще может подождать до утра, я думаю. Но все же тебе стоит поторопиться.       Цинцю фыркнул. Он знал, что Шан Цинхуа был как никогда прав: его ученик, если подумает, что его учитель сбежал, перевернет каждый пик вверх дном и достанет Цинцю хоть из-под земли, хоть в другом теле. Поэтому разумнее было отправиться на пик прямо сейчас, чтобы застать демона раньше, чем тот его покинет.       Мужчина неохотно поднялся с места, разминая затекшие мышцы. Он умудрился уснуть сидя за столом — вот уж достижение. На его памяти в последний раз такое происходило еще в реальности, когда он всю ночь сидел перед компьютером и вливал в себя одну кружку кофе за другой. Жаль, что в этом мире кофе не существовало: Цинцю было бы куда проще продержаться ночь или две без сна, нежели на одном только бодрящем чае и холодной воде. Одеяния его выглядели так себе, поэтому, оправив их, обратив внимание на пятна крови и на то, что местами демоны все же задели его во время битвы, мужчина вздохнул.       Возвращение на пик было поспешным. С перемещением подсобил Цинхуа, а потому Горный Лорд Шэнь почти сразу оказался у дверей своей хижины. А войдя внутрь, застал лежащего на постели ученика, который дремал, обняв подушку.       «Хотя бы не разносит пики», — облегченно выдохнул Цинцю, снимая с себя одежды.       Однако, видимо, его возвращение разбудило Бинхэ и тот подорвался с места, открыв глаза. Те опасно блеснули красным, но Цинцю не придал этому значения. — Учитель, где вы были? — голос был хрипловатым после сна, из-за чего казался на несколько тонов ниже. Бинхэ смотрел на него внимательно, взглядом ища следы чего угодно. И когда он увидел чужие раны — он не мог оставаться на постели и подскочил к Цинцю. — У Цинхуа были некоторые проблемы, мне пришлось кое-что достать для него, — честно сознался мужчина и отложил мешочек цянькунь в сторону. Ло Бинхэ не обратил на него внимания, поглощенный созерцанием несерьезных ран на чужом теле. — Этот шишу… — угрожающе процедил юноша, однако стушевался, почувствовав ладонь на макушке. Цинцю ободряюще, но слабо улыбался. — Учитель, позвольте обработать ваши раны. — Сначала хочу принять ванну. Бинхэ, можешь подготовить воду в купальне?       Юноша охотно кивнул, оставляя мужчину в комнате одного. Цинцю хотел спать. На самом деле, будь его воля — он бы завалился на постель как есть, ничего не обрабатывая. Но это было бы как минимум не очень приятно даже ему самому. Обнаружить себя наутро потным и грязным… Вот уж не надо.       Цинцю снял все, кроме нижних одежд. Купальня у него в хижине имелась собственная, а потому он мог позволить себе расслабиться иногда даже не в полном одиночестве, а в компании ученика, который настойчиво уламывал его на сие действие несколько дней подряд. В один момент просто невыносимо стало наблюдать слезы на чужих глазах, когда Цинцю отправлялся в купальни, а потому он дал свое согласие. Не то чтобы он пожалел, но его поясница по своему обыкновению отзывалась болью, напоминая об этом случае, а щеки с ушами всякий раз предательски краснели в последующие разы, когда он отмывался уже в одиночестве. Даже сейчас, вспоминая об этом, Цинцю покрылся едва заметным румянцем. Он вздохнул, решив не брать веер с собой, и захватил только чистую сменную одежду. По пути он встретил как раз возвращающегося Бинхэ, который хотел оповестить учителя о том, что все готово.       Не медля, Цинцю отправился в купальни, немного подумал и стянул с себя нижние одежды, после залезая в воду и позволяя себе расслабиться в ней. Бинхэ, доселе наблюдавший за этим, густо покраснел и отвел взгляд, не в силах ничего сказать. А что он мог выдать? Он смотрел на тело учителя, вспоминая их прошлые ночи и обвиняя себя в нетерпеливости и тщетных попытках сдержаться. — Бинхэ, не присоединишься ко мне?       Чужой голос заставляет вздрогнуть. Мужчина смотрит на него, улыбается устало, одними только уголками губ, но все равно выглядит не менее прекрасно, чем обычно, пусть и лицо его перепачкано пылью и грязью, которые он еще не успел смыть. Распущенные волосы впитали в себя воду и теперь оттягивали голову назад, из-за чего чужой подбородок был немного приподнят. Бинхэ сдался. Он не мог противиться очарованию Цинцю, не мог смотреть на него без трепета и всевозможной любви. И учитель знал об этом. Он отступил назад, поворачиваясь к Бинхэ спиной и водопадом волос скрывая большую часть своей оголенной кожи, выставляя на показ одни только ноги, искажающиеся под водой, плечи и руки. Завороженный юноша стягивает с себя одежду, залезая следом за мужчиной и несмело подходит к нему ближе. Он кончиками пальцев оглаживает чужое плечо, чувствуя едва заметную дрожь. — Бинхэ, позже, — голос мужчины тихий, уставший. И Ло Бинхэ снова сдается, опуская руки. — Но ты мог бы помочь мне отмыть спину и волосы.       Это пытка. Издевательство. Но юноша все равно берет в свои руки мыльный корень, растирает его в собственных ладонях, а потом, перекинув на чужое плечо густые длинные волосы, начинает массировать спину, заодно и растирая мыло по коже. Цинцю под чужими прикосновениями плавится: Бинхэ нажимает туда, куда нужно, несильно, но так, чтобы ноги подгибались в коленях, из-за чего им приходится подойти ближе к краю. Шэнь опирается на бортик, иногда чуть выгибая спину от приятных ощущений, а Бинхэ хочет волком выть и на стену лезть: «Заберите меня отсюда, я не выдержу», — в мыслях умоляет, но вместе с тем, на самом деле, молится, чтобы этот миг никогда не заканчивался. Нежная кожа под пальцами розовеет, приобретая такой трогательный оттенок, что хочется коснуться ее губами. Она даже на вид кажется горячей, но ощущения другие: она едва теплая, но гладкая и мягкая, пусть под ней местами отчетливо выступают некоторые мышцы, а где-то можно прощупать и кости.       Цинцю блаженно выдыхает, когда Бинхэ заканчивает. Он садится на пол в купальне, погружаясь в воду по грудь, а ученик его готов с ума сойти. Он пальцами зарывается в длинные волосы, предварительно смыв мыло с чужого тела, перекидывает их за спину мужчины и оттягивает, позволяя воде стекать вниз, оттягивать потяжелевшие пряди, заставляя те проскользить в воду. Они со всплеском оказываются в жидкости, и Бинхэ повторяет свое действие еще несколько раз, прежде чем обнять мужчину со спины, уткнувшись тому носом в плечо. Тот вздрагивает, но молчаливо сидит, ожидая продолжения. И юноша делает несколько рваных вдохов, прежде чем вернуться к омовению. Его пальцы скользят, подцепляя отдельные пряди. А потом в ладони возвращается мыло. Бинхэ занимается волосами дальше, пока Цинцю думает.       Как он должен вручить подарок? Что он должен сказать? Сначала он просто думал о том, чтобы выдать нечто вроде «Это тебе» и закончить на этом, однако это казалось какой-то подачкой. Словно бы небрежным извинением за все пережитое прошлое. И Цинцю задумался настолько крепко, что не сразу обратил внимание на то, что чужие ладони перебрались на его грудь и живот, принявшись неторопливо поглаживать. Бинхэ аккуратно оттянул зубами мочку уха, облизал ее и выдохнул, заставив мужчину покрыться мурашками. — Бинхэ, ты можешь кое-что принести мне? — неожиданно выдал Цинцю.       Если он не вручит это прямо сейчас — потом это будет слишком неловко. Да и подходящие слова были в его голове только сейчас. Позже он может попросту забыть их. — Учитель? — юноша убрал руки, отстранился и немного нахмурился. — Мешочек. На тумбочке. Не открывай его, просто принеси.       Юноша в самом деле отправился за названной вещью. И тогда Цинцю смог перевести дыхание. Сердце его заходилось в бешеном ритме: с некоторых пор чужие ласки влияли на него как сильнейший дурман. Он совершенно не был способен сопротивляться. И будь Бинхэ чуть настойчивее — он действительно сдался бы. В последнее время он просто не может отказывать ему.       Бинхэ вернулся. На нем была небрежно наброшенная перед уходом одежда, но едва ли запахнутая. Только так, чтобы не было видно ничего ниже пояса, пусть ноги от бедра все равно были заметны через щель в одежде.       Цинцю принял мешочек, немного неуверенно отступил от ученика и взглянул на то, что держал в руках. Обыкновенный мешочек. Бинхэ подошел сам, его не нужно было звать. Юноша встал напротив и перехватил чужие запястья, осторожно поглаживая их. Этот жест немного успокоил, а потому мужчина развязал веревочки и извлек из мешочка небольшой серебряный браслет. Он надел его на чужое запястье и выдохнул. — Этот браслет пропитан моей энергией. Пусть выглядит он неважно — благодаря ему можно будет ощущать мое присутствие даже тогда, когда меня рядом не будет, — Цинцю немного смущенно рассматривал рисунок на браслете, опустив голову. Он боялся взглянуть на чужое лицо и увидеть лукавый взгляд или насмешку над его попытками.       А потом он увидел, как в воду приземляются капли, услышал чужой всхлип и вскинул голову, встретившись со счастливым взглядом юноши. — Учитель сделал его для меня?       Цинцю растерянно кивнул, после чувствуя крепкую хватку на своей шее. Бинхэ вжался в него, носом уткнувшись в плечо и дрожал. — Бинхэ, ты же знаешь, я не люблю слезы, — Цинцю похлопал юношу по спине. Мокрая ткань издавала странный хлюпающий звук, из-за чего мужчина нахмурился, сменив похлопывания на поглаживания. — Учитель пропадал все это время, делая для меня браслет? — донеслось уже тише. Но мужчина услышал, прикрыл глаза и поставил подбородок на чужое плечо. — Да. Он не очень хорошо получился, да и первые попытки были совсем уж ужасными, поэтому мне пришлось потратить на него столько времени. — Нет, он прекрасен! — возразил юноша, резко отстранившись. Челюсть Цинцю стукнула, он поморщился и потер подбородок. Бинхэ тут же обеспокоенно взглянул на него, кончиками пальцев касаясь чужих. — Учитель, сильно больно? — Бинхэ, нам стоит вернуться в комнату, если мы закончили с омовением, — выдохнул мужчина. Он взъерошил чужие мокрые волосы настолько, настолько это было вообще возможно, и направился к бортику, когда его ладонь перехватили. — Учитель, позвольте мне…       О нет, нет, это плохо.       Цинцю в голове стал бить тревогу и выдернул руку, поспешно отправляясь на выход. Им нужно хотя бы дойти до кровати.       Однако его перехватили во второй раз, но в этот раз за талию. Бинхэ мягко огладил ее, спускаясь ладонями к бедрам и вернулся ими к груди, прижавшись собственной к чужой спине. — Я хотел бы выразить свою благодарность. — Бинхэ, кровать. Не здесь, — Шэнь готов был сгореть со стыда. Он не хотел, чтобы они снова занимались этим здесь. В его памяти до сих пор ярки воспоминания о предыдущем разе.       Но ученик, видимо, настолько преисполнился счастья, что игнорировал и пресекал любую попытку Цинцю сбежать. Он просто жадно выцеловывал его кожу, пахнущую душистым мылом, гладил ее, вынуждая мужчину рядом дрожать не то от недовольства, не то от наслаждения, получаемого от одних только прикосновений, распаляющих подавляемое желание.       Горного Лорда завалили на пол около края купальни, вытащив-таки из теплой воды. Холодный пол заставил покрыться мурашками и вздрогнуть, прогнувшись, чтобы ухватиться за чужую шею, избежать контакта с полом. — Холодно, — фыркнул мужчина, косясь на воду. Если они и собирались сделать это — пусть бы это произошло в воде, хотя он и плохо представлял себе этот процесс. Но Бинхэ умный мальчик — Бинхэ разберется. Цинцю всей душой верил в это точно так же как и в то, что его не будут брать на ледяном полу.       Заметив, куда упал взгляд мужчины, и поняв, что учитель больше никуда не собирается сбегать, юноша смиловался над ним, и они вернулись в воду. Цинцю оказался усажен в купальне, а его бедра оседлал Бинхэ, осторожно оглаживающий его тело и целующий его лицо. Это не было странно или неприятно, как в самом начале их попыток. В некоторой степени Шэнь стал желать этого, пусть и глубоко подавлял эти эмоции и ощущения, не позволяя никому о них узнать. Даже себе порою стыдно было признаваться в том, что ему нравится делить постель с этим юношей. В конце концов Бинхэ наловчился в доставлении удовольствия, и учителю теперь не приходилось собирать себя заново по кускам всякий раз. — Учитель, — юноша окликивает его, зарывается носом в длинные мокрые волосы у шеи, втягивает запах мыла и ладонями скользит по груди, едва ощутимо нажимая на соски. Кожа чистая и влажная, разгоряченная от воды, из-за чего манипуляции ощущаются мягче, нежнее. Ну или это Бинхэ сдерживает себя от того, чтобы не наброситься прямо сейчас на него. — Я просил, — беззлобно отзывается, откинув назад голову и бессильно закрыв глаза. Щеки покраснели от неловкости и смущения. Пересилить себя в такие моменты было особенно тяжело: он еще ярко помнил себя реального, совершенно не склонного к тому, чтобы спать с парнями. Он был самым обычным гетеросексуалом, так где именно на своем пути он свернул не туда? Может, в этом пошлом мире, описанном его дражайшим и раздражительным другом-идиотом, и было в пределах нормы желать мужчину, будучи мужчиной, или женщину, будучи женщиной, а последнее и вовсе было использовано в оригинальном романе, однако даже так он не разделял столь резкой смены как минимум своего положения. Да, он уже долго с Бинхэ и ему комфортно с ним, но все же иногда он задумывается над тем, что именно в своей жизни сделал не так.       Время для размышлений было выбрано неподходящее: юноша ласкал его везде, куда только дотягивались руки. Не жадно, медленно, даже, казалось, немного лениво, словно бы дразня и прося проявить инициативу. Цинцю понимал это. Его тело само собой отзывалось на мягкие поглаживания и нежные поцелуи, не грубые, как в первое время. — Учитель, — вновь зовет, но голос надламывается, звучит насмешливо. Бинхэ смотрит на него жадно, покрасневшими глазами. Его демоническая сущность выражена сейчас, но он в сознании, пусть и метка на лбу горит неистово, словно огонек, красный свет, предупреждающий об опасности. Но Цинцю не видит, у него закрыты глаза, он полностью вверил себя в чужие руки, позволил трогать, где захочется, и иногда сам ненавязчиво оглаживает чужие плечи через прилипшую ткань одежды, которая сейчас совершенно ничего не скрывает, плотно прилипнув к коже.       Шэню немного страшновато, его едва ощутимо потряхивает, когда ученик целует его в шею и прикусывает на ней кожу, оставляя метку, которая затянется довольно быстро: он заклинатель, у него все раны исчезают куда быстрее. Даже те, что нанесли ему демоны, несерьезные, уже почти затянулись и не оставили от себя и следа, кроме едва заметных красных полосок, словно бы его просто оцарапали ногтем, содрав кожу чуть-чуть, не до крови.       Сколько бы Бинхэ не звал — ответа он не получал. Получал только тихие вздохи и вид на хватающего ртом воздух мужчину, задыхающегося от прикосновений к особо чувствительным местам. Он прогибался в спине, продолжал хвататься за чужие плечи и никак не мог найти в себе сил открыть глаза, в один момент лбом уперевшись в чужое крепкое плечо.       А потом широко распахнул их, стоило ему ощутить ладонь на своем члене. Бинхэ поглаживал мягко, нежно, пальцами обводя каждую венку. А потом надавил на головку. Орган в ладони дернулся, а Цинцю вцепился в его руку, сжимая ту чуть ли не до хруста. Юноша склонился ближе, поцеловал приоткрытые губы, проведя по ним языком едва ощутимо, напоследок губами коснулся уголка чужих и обхватил чужую плоть в кольцо пальцев, начав медленно, плавно двигать ладонью под водой. Быстрее было бы сложно, да и их положение не позволяло этого: вода не допускала резкие действия, замедляя каждое.       Цинцю ощущал себя странно. Хотелось большего, но медлительность движений не позволяла. И тогда он просто схватился за чужие плечи и почти вылез из воды, вынудив Бинхэ тоже подняться с его коленей, после чего встал на дрожащие ноги. Он подтолкнул юношу к бортику, заставив сесть на край, после чего устроился у него между ног. Пальцы подцепили безнадежно мокрую ткань, стянули ее с плеч, после чего скользнули к поясу. Мужчина почти торопливо снимал с Бинхэ то, во что ему пришлось одеться, чтобы забрать свой подарок. И юноша едва заметно, но удовлетворенно улыбался, словно бы добился чего-то, совершил подвиг. Нельзя было не помнить о их первых разах: болезненных, когда Цинцю каждую секунду порывался сбежать, не желая мириться с неизбежным. Он даже близко не проявлял инициативы, не тянулся сам снимать с него одежду, ибо Бинхэ был первым, кто рывком срывал с себя все.       Цинцю ощущал то, что успел за неделю позабыть, из-за чего это казалось ему чем-то новым или непривычным: щеки горели, во рту скапливалась слюна, а все внутри неприятно тянуло, скручиваясь в тугой комок. Ощущение ему это было смутно знакомо по последним их случаям, когда они могли уединиться. Благо, они хотя бы проходили в постели. Но это было уже достаточно давно, чтобы мужчина успел забыть все, что чувствовал в те моменты.       Перевести дыхание пришлось раньше, чем он думал. Пока он пытался развязать промокший пояс — почти извел себя, потому что тот никак не поддавался. Дергать его толку не было, поэтому он оставил это дело на волю Бинхэ. А тот, как и полагается главному герою, с этим атрибутом одежды расправился довольно быстро.       Пока Цинцю приходил в себя — юноша расцеловывал открытые плечи. Он опустил одну ладонь вновь на чужой орган, а после скользнул пальцами дальше, вниз, кончиками оглаживая вход, согнув сильно в запястье руку. Из-за отсутствия близости он сжался, и все труды Бинхэ пошли прахом. Ему только начало казаться, что учитель готов сразу при подготовке принимать в себя по два пальца, однако они вернулись к тому, с чего начинали. — Масло, — дрогнувший голос показался Бинхэ взволнованным. Цинцю, видимо, и сам понимал, что подготавливать его придется мучительно долго.       Холодный браслет на руке, которую юноша поднял вверх, скользнул по разгоряченной коже, заставив Цинцю на мгновение вздрогнуть и покрыться мурашками. Бинхэ едва заметно улыбнулся. Он склонился над чужой шеей, оставив легкий поцелуй на ней, и отстранился, взглядом ища хоть что-то, что могло бы послужить смазкой. Масло было. Но находилось мучительно далеко. Да и чтобы забрать его — необходимо было на время оставить мужчину одного. А этого хотелось меньше всего. — Учитель, оно немного далековато, — юноша встал с бортика. Мокрая ткань давно была с него снята. Он немного виновато взглянул на Цинцю, чей взгляд оказался подернут настолько мутной дымкой, что, казалось, он ничего не видел вовсе.       Цинцю было все равно. Он стоял, дожидаясь чужого возвращения, чтобы после впиться в чужие губы так, словно бы он ждал этого всю свою жизнь. Все, что он умел — он перенял у Бинхэ. А если быть точнее — они учились вместе. Поэтому поцелуй у него вышел в сравнении с первыми куда более удачным, пусть и немного агрессивным: он обнял юношу за шею, сам потянулся к чужим приоткрытым губам и скользнул языком в чужой рот, сталкиваясь с ним губами и иногда едва ощутимо зубами. Юноша отвечал как мог, параллельно открывая бутылек с маслом и выливая то на свои пальцы за чужой спиной. Напористость мужчины повергла юношу в состояние небольшого шока, из-за чего он даже прервал все свои махинации, позволив себе сосредоточиться на поцелуе, который так назвать было довольно сложно из-за его агрессивности.       Мозг Горного Лорда словно бы отключился: ему казалось, что он попал в сон или заблудился в пространстве, куда мог бы его с легкостью затянуть Бинхэ. Однако в один момент его ноги подогнулись. Что-то в теле само по себе коснулось чувствительного комочка, нажав на него. Пальцев внутри явно не было, потому что юноша держал одну руку зависшей в воздухе, а второй придерживал его за талию. Мозг отказывался выдвигать хоть какие-нибудь варианты, чтобы объяснить причину, по которой все тело содрогнулось само собой.       А ответ был прямо перед ним. В кроваво-красных глазах, полных вожделения, и в немного самодовольной улыбке. — Б-бинхэ, — голос дрогнул в самом начале, а второй слог вовсе сорвался на шепот. — Да, учитель? — Ты снова использовал ее? Свою кровь в моем теле.       Цинцю все же нашел в себе силы подумать. Других вариантов не было. Ну не могло его тело ни с того ни с сего отреагировать вот так, когда еще ничего не началось. — Учитель, позвольте мне отплатить вам за ваш подарок, — улыбка на чужих губах была нежная, любящая, почти одобряющая. Но вот только ласковые слова никак не вязались с ситуацией и образом юноши, чей небесный столп стоял крепко, прижимаясь покрасневшей головкой к коже живота и иногда дергаясь. Ему явно было сложновато терпеть, но он был готов уделить достаточно времени чужой подготовке.       Цинцю не знал возмутиться ему или же просто согласиться. Но он едва заметно кивнул, после чего оказался развернут и согнут пополам. Грудь его теперь упиралась на пару с животом в пол близ бортика, а ноги оставались частично в воде. Бедрами он очень хорошо ощущал края купальни: холодные, посылающие мороз по коже. Поза была совершенно бесстыдная, из-за чего лицо покраснело. Бинхэ любил видеть его в процессе, но счел необходимым в данной ситуации подготовить учителя должным образом. Он прекрасно понимал, что плата за подарок в качестве боли явно была несправедливой. Его учитель пусть и заставил беспокоиться за себя, но все это было ради него: ради того, чтобы изготовить безделушку, которая теперь просто болталась на его запястье.       Скользкие пальцы коснулись входа, и Цинцю непроизвольно сжался, однако потоки бурлящей демонической крови в его теле были призваны расслабить его, из-за чего стимуляция той самой точки оказалась неизбежна. Бинхэ намеренно изводил его, вынуждая раскрыться. Лицо предательски краснело и Цинцю не осталось ничего, кроме как щекой опереться о разогревшийся от его собственного жара тела пол. Бинхэ протолкнул один палец, а Цинцю ощутил, как вместо дискомфорта все в нижней части приятно немеет. Если бы он стоял на ногах — они гарантировано подогнулись бы. А потом он вздрогнул. Все еще холодный браслет, который, казалось, должен был нагреться при всем происходящем, опалил кожу морозом. Он касался кожи ягодиц едва ощутимо, но так, что мужчина ярко ощущал это прикосновение из-за бурлящей в нем крови. — Бинхэ, прекрати, — Цинцю становилось дурно. От непрекращающейся стимуляции судорогами сводило все тело, и он боялся слишком рано закончить все. — О, учитель, сегодня вы можете делать это сколько хотите.       Чужая реплика заставила вздрогнуть. Вот так просто взять и… Поддаться? Не дожидаться его? Да он же тогда к тому времени, как будет готов для Бинхэ, попросту отрубится! — Ну или я просто могу не позволить учителю закончить раньше меня, — невозмутимо пожав плечами, рассудил демон. В его силах было и сдерживать чужое возбуждение, доведя до края, но не позволяя сорваться. Он практиковал это единожды, но тогда Цинцю просто расплакался из-за сокрушительного оргазма. Тогда Бинхэ ни на шутку перепугался и долго не мог выведать причины слез. А оказалось все проще некуда. Это было не больно — это было слишком хорошо.       Цинцю не желал повторения подобного опыта. Он просто не хотел снова унижаться если не в глазах Бинхэ, который искренне радовался тому, что может доставить ему удовольствие, то в собственных. Он боялся даже представить насколько кошмарно выглядит, когда в него вдалбливаются, а он чуть ли не плачет, уже умоляя просто позволить ему кончить, в то время как чужая демоническая кровь постоянно держит его на грани. Он просто не желал этого. Это было слишком неловко и стыдно. И в то же время это было еще и невероятно приятно, а процесс сносил крышу так, что он очень долго не мог выкинуть эти моменты из головы, жутко краснея и чуть ли не пуская пар из ушей, при этом матеря Самолета на чем свет стоит. Просто во всем виноват он. Просто потому что он написал эту дрянную книженцию. — Цинцю, — голос демона звучит прямо над ухом, а чужой горячий и твердый член упирается в ягодицу. Мужчина прекрасно чувствует пульсацию органа, но вопреки этому Бинхэ растягивает его неторопливо, пусть и влияет кровью на него, управляя его удовольствием и обостряя некоторые ощущения. Контроль кровью в таком состоянии впечатлял: он все еще мог приказать ей что-то сделать, при этом не сорвавшись на приказ попросту заглушить боль и не ворвавшись в его тело. — Чего еще? — цедит почти оскорбленно, пусть и последняя гласная срывается на несдержанный стон. Он пытался подавить каждый, но этот вышел из его груди непроизвольно из-за неожиданного давления на простату. И это все еще был не палец. Бинхэ продолжал издеваться над ним. — Цинцю, тебе хорошо?       Кажется, еще более неловким их секс стать не мог. Но этот раз превзошел все предыдущие.       Вопрос явно был задан с намерением поддразнить и никак иначе, потому что тело мужчины очень явно реагировало на чужие манипуляции и, управляя кровью в нем, Бинхэ не мог не знать, что тот готов почти что растечься в лужу. Его член уже болезненно пульсировал просто потому что демон сам довел его до подобного состояния с помощью тех приемов управления кровью, которые, между прочим, были предназначены не одной сотне сестричек! — Муж, скажи, — голос Бинхэ похож почти на урчание довольного кота, а Цинцю готов мысленно добавить к его образу щенячий хвост, дергающийся из стороны в сторону от восторга. Только вот мысли сбиваются одна с другой, а в голове становится пусто, когда чужая свободная рука, доселе просто оглаживающая его поясницу, опускается под живот и гладит возбужденный член. Излиться ему не позволяют, а потому даже когда Бинхэ обхватывает его, начиная медленно двигать ладонью, Цинцю не может ничего сделать, кроме как беспомощно цепляться за сброшенную мокрую одежду Бинхэ. Мужчине удалось ухватиться за край, и он подтащил ткань ближе к себе, благодаря чему мог спрятать в ней лицо, а вместе с тем сжать ее дрожащими пальцами.       Второй палец входит, кажется, свободно, пусть и все тело мужчины донельзя напряжено. Его гладят мягко, почти нежно, а тугие стенки внутри под лаской спереди и вместе с тем изнутри — горячей кровью, расслабляются. Цинцю тихо стонет от непрекращающейся стимуляции и в самом деле, кажется, готов разрыдаться от отчаяния. Все его тело сотрясает дрожь, его ученик даже и не думает убирать руки или прекращать влияние демонической крови. — Бинхэ! — окрик сорванный, резкий и отчаянный. Юноша довольно улыбается и вскидывает одну бровь. — Да, учитель? — Я-я, — голос дрожит, лицо оказывается надежно скрыто в складках одежды. Цинцю безумно рад, что демон не видит выражения его лица. — Прекрати это все, — выдавливает через силу, закатывая глаза, когда чужие пальцы, именно они, а не эта ненавистная кровь, касаются его там. Мужчина стихает, чувствуя, как пальцы давят и гладят именно в том месте. Бинхэ изначально знал куда давить, однако до этого самого момента занимался сугубо растяжкой, а остальное оставил на свою кровь. И дальше он предпочел бы заниматься этим же, но не мог не поддразнить находящегося на грани Цинцю. — Что прекратить? — интересуется мягким шепотом на самое ухо, посылая дрожь по всему чужому телу. Мужчина готов поклясться, что он не найдет сил встать на ноги. — Все. Абсолютно, — цедит, почти рыча, сглатывая вязкую слюну и ощущая, как длинные пальцы толкаются до конца, сгибаются в нем и гладят, а потом разводятся в стороны на манер ножниц, вызывая едва ощутимый дискомфорт, тут же перекрываемый демонической кровью. Масло хлюпает, а из-за чвокающих звуков Цинцю становится еще стыднее. — Но мужу же нравится, — тихо произносит, продолжая свои действия. Его рука касается сразу двух самых чувствительных и сокровенных мест, из-за чего Цинцю просто лбом упирается в пол, зажмурившись до белых пятен перед глазами. Он почти разрывает пальцами чужие одежды, сжав их до треска. Но порвать мокрую ткань сложно, а потому та только трещит, но остается целой. — Бинхэ, хватит меня мучить. — Учитель такой твердый здесь, — пальцы внутри останавливаются, зато те, что были на члене, оглаживают донельзя покрасневшую головку, на которой выделилось немало смазки. Она уже даже стекала вниз по стволу, пачкая пол, однако это можно было только ощущать, но не видеть из-за не самого удачного для этой цели положения. Бинхэ без стеснения размазывает ее по органу и двигает ладонью дразняще медленно, вынуждая Цинцю податься нетерпеливо бедрами навстречу. — Цинцю не терпится? — Остановись. Просто хватит.       Цинцю, сколько бы ни отпирался, получал настолько невозможное наслаждение, что сам он до сих пор был шокирован тем, что его тело это выдерживает. Да, оно куда сильнее простого человеческого, явно выносливее, но все же он предавался сомнениям по этому поводу. Как тело этого учителя вообще выдерживало столь настойчивые и выматывающие ласки? Как так вышло, что он не падал в обморок от настолько сокрушительного оргазма, который накрывал его только потому, что Бинхэ любил вести его, контролировать и не позволять сделать что-то без него? Спорить было бесполезно: его ученик выполнял свою задачу куда лучше него самого. Настолько лучше, что слов у Цинцю, чтобы достойно обругать его, так и не нашлось. И не находилось. Особенно когда он сам лежал обессиленный, разомлевший и неспособный и слова вымолвить, уже когда все заканчивалось. Он смотрел на донельзя довольного Бинхэ и слова застревали в глотке. Ему самому всегда нравилось это блаженное ощущение, когда даже двигаться не хотелось. Разве что только обнять демона и прижаться ближе к нему. — Учитель уверен? — Бинхэ шепчет на самое ухо, прикусывает мочку уха мужчины, а последний тихо стонет, чувствуя, как пальцы внутри возобновили движение и огладили близ чувствительного места, но не нажали. Те же, что были на члене, стали двигаться быстрее. И Цинцю при всем своем желании не смог бы выдать из себя хоть какой-нибудь ответ: его голос срывался на несдержанные стоны, а в голове стало слишком пусто, чтобы выдавить хоть какую-нибудь колкость в адрес ученика.       Бинхэ нравится его ответ. Цинцю — его дорогой, отзывчивый учитель — стонет под ним, одним этим умоляя продолжать, не останавливаться, не обращать внимания на пустые слова, которые вырываются из него из-за обиды, из-за того, что хочется больше. Да, возможно, Шэнь Цинцю уже было поздно смущаться, но перебороть это предательское чувство он никогда в силах не был. — Бинхэ, Бинхэ, просто давай уже быстрее, — взмокший не то из-за пара, не то из-за жара лоб упирается в такую же мокрую ткань. Мутный взгляд вскользь двигается в сторону мужа, который все так же неторопливо двигает пальцами внутри, гладит его и улыбается хищно, оскалом — практически по-волчьи.       Эти реплики уже более искренние. Цинцю хочется похвалить за искренность. И Бинхэ поощряет: давит пальцами на ту самую точку внутри, ускоряя движение руки на чужом члене. Мужчина под ним вздрагивает всем телом, выгибаясь в спине и прижимаясь бедрами к чужим. Ло Бинхэ улыбается еще шире, довольный полученной реакцией: учитель почти на грани, еще чуть-чуть, и он просто не сможет отпираться. Нужно еще немного надавить, чтобы с лихвой отплатить за столь бесценные старания учителя. Чтобы отплатить за его подарок.       Цинцю не может кончить. Ему тошно от того, как быстро рука двигается на его члене, от того, как пальцы внутри гладят его, а бурлящая кровь внутри усиливает это все, подстегивая на концовку. Да вот только помимо того, что она распаляет его, она не позволяет ему прийти к желаемому завершению. Шэнь Цинцю на стенку готов лезть и выть волком, только чтобы пытка закончилась. Его хриплый голос звучит мольбой на несколько тонов ниже, из-за него Бинхэ пробирает до мурашек по всему телу: — Муж, позволь мне… Муж…       У Ло Бинхэ не найдется в памяти дня более яркого, чем этот. Его учитель сделал ему подарок, он умолял его. Он сдался под ним. Он определенно обвел бы этот день в календаре красным цветом, вознеся его на тот же уровень важности, как и день их свадьбы.       Цинцю чувствует, как его тело напрягается. Каждая клеточка отзывается невероятной дрожью на прикосновения, но когда кровь наконец перестает блокировать, не удерживает на пике, мужчина привстает на дрожащих руках, выгнувшись в спине и оказавшись в объятиях Бинхэ. Юноша обнимает его со спины, гладит ласково по груди, пока Цинцю медленно собирает реальность. Перед глазами вспышками проносится все разом, и он никак не может сфокусировать взгляд. Чувствует только как чужие ладони поглаживают его, прижимая к себе и удерживая. Ноги совершенно не держат.       Ло Бинхэ усаживает на край купальни, целует в щеку, спускается к губам и целует уже их, мягко сминая собственными и не требуя никакого ответа. Цинцю сейчас и не способен его дать: он закрывает глаза. Его разморило словно бы на солнце, и он никак не придет в себя. Бинхэ не впервой так. Всегда, когда учителю слишком хорошо, происходит вот так: он очень долго не может прийти в себя. Но не это ли знак того, что он хорошо постарался? — Муж? — голос юноши доносится у самого уха. Только сейчас Цинцю наконец сможет различить нотки обиды в нем. — М-м? — Мы ведь не закончили. — М-м. — Я могу продолжить? — Мгм.       Цинцю не способен сейчас на особенные беседы, но юноше они и не требуются. Он все же укладывает мужчину на холодный пол и нависает сверху, втиснувшись меж его расслабленных ног. Масло затерялось где-то в стороне, и Бинхэ приходится долго искать его взглядом, дабы повторно смазать пальцы и вернуть их в чужое нутро. Юноша продолжает растягивать его, пока Цинцю иногда что-то невнятно мычит, но не сопротивляется, расслабившись. Мышцы не сжимаются, охотно принимают в себя пальцы, пусть четвертый и идет с натяжкой и явным дискомфортом. Но Бинхэ не виновен в том, что природа (ну или один уже знакомый писака) одарила его подобным размером. Порой Юаню очень хотелось придушить Цинхуа, но он так и не смог сделать этого. Так уж получилось, что он был единственным в этом мире, кто мог хоть немного понять его.       Бинхэ любовно выцеловывает чужую шею, оставляет несколько меток и Цинцю медленно, но возвращает свой боевой настрой. Он вплетает пальцы в чужие спутанные волосы и подтягивается сам, чтобы поцеловать юношу в демоническую метку на лбу, сияющую алым. Его ученику не терпелось, но он все равно уделил должное время подготовке. И он благодарен ему за внимание, за то, что тот перестал совершать необдуманные поступки от которых было бы неприятно им двоим. — Муж, я могу?.. — интересуется тихо юноша, уложив поудобнее Цинцю. Тот беглым взглядом скользнул по собственному положению и неуверенно кивнул, давая свое согласие.       Бинхэ тут же скользнул уже смазанным членом по входу, головкой нажав на него. Тугие стенки обхватили орган, когда тот толкнулся внутрь наполовину. Цинцю прогнулся в спине и взгляд его застыл на потолке, пока он в мыслях судорожно проклинал братца Самолета за то, что тот додумался прописать главному герою подобные габариты. Он сам был удивлен тем, что он был способен вместить в себя такое. Но при тщательной подготовке все было не столь уж и плачевно: Бинхэ внутри ощущался не как то, что способно в эту же секунду убить его. Не было этого старого ощущения, из-за которого Цинцю сжимал зубы, кусал губы в кровь и хотел выть от боли. — Ты в порядке? — Ло Бинхэ продолжает печься, склоняется над лицом, целуя щеки, нос и уголок глаза, из которого поневоле стекали непрошенные слезы. — Да, я в порядке. Подожди немного.       Цинцю радуется, что ему удалось усмирить чужую чрезмерную активность. Да, Бинхэ тоже было непросто сдерживаться, однако если он хотел Цинцю именно так, то должен был относиться к нему мягче и с пониманием. Не как к хрустальной вазе, безусловно, но явно нежнее. — Можешь двигаться, — ощутив, что тело перестало так судорожно сжимать чужую плоть, Цинцю обнял юношу за шею и опустил взгляд вниз. Не то чтобы он был особо удивлен открывшейся картиной, но это все еще смущало его: Бинхэ держал обе его ноги под коленями и плавно двигался вперед, входя все глубже и глубже. До самого основания. Принять его вот так было сложно: почти сразу к горлу подкатил ком тошноты, а органы внутри перевернулись, но Бинхэ поспешил исправиться — кровь была призвана угомонить дискомфорт и обострить наслаждение.       Возбуждение Цинцю никуда не ушло и юноша искренне радовался этому. Он переждал пару минут, осыпая чужое лицо поцелуями, после чего наконец стал двигаться. Плавные движения сводили с ума. Они не приносили боли, только тягучую сладость, которая слишком неестественно была обострена благодаря способностям демонической крови. — Бинхэ, ты можешь двигаться быстрее, — голос Цинцю тихий, доносится до слуха почти шепотом, но юноша слышит и ускоряется. Движения становятся хаотичными, совершенно несдержанными, а глаза опасно блестят: юноша, доселе сдерживающийся, сорвал с себя ограничения и стал действовать в соответствии с собственными желаниями.       Цинцю не был против. Закинув назад голову, он позволял вбиваться в себя, сжимать бедра до синих пятен и издавать совершенно нечеловеческие рыки. Бинхэ стоило отдать должное: о нем он не забыл, ведь кровь так или иначе продолжала туманить разум и воздействовать на него так, чтобы он был подведен к грани тогда же, когда ее достигнет и юноша. Выносливости главного героя всегда можно было позавидовать, но какими-то совершенно незаконными для написанного мира способами Юаню удалось ее усмирить, и Бинхэ стал приходить к разрядке значительно быстрее. Вот и сейчас грани он достиг куда быстрее, чем это случилось бы в оригинальном романе. Канонный Бингэ бы смеялся до упаду, но Цинцю все устраивало. — Учитель, Цинцю, муж, — Бинхэ рычит, вжимает мужчину в себя, носом уткнувшись в изгиб чужого плеча. Позиция не самая удобная, но самому Шэню до лампочки: он сам вот-вот кончит, а чужой голос словно масла в огонь подливает, из-за чего он не сдерживается, изливаясь и пачкая себя и юношу. Последний, ощутив, как сжался мужчина, и сам не сдерживается, издав странный звук на грани громкого стона и рыка. — Еще один раз, — Цинцю явно силился отдышаться, но его щеки горели, пока взгляд лихорадочно блестел. — Еще один чертов раз ты меня назовешь учителем, когда мы этим занимаемся, — я не позволю тебе прикасаться к себе несколько лет! А то и до конца собственной жизни.       Мужчине было и без того неприятно слышать это фамильярное «Цинцю», не являющееся его настоящим именем, а уж когда Бинхэ называл его еще и учителем, то это, казалось, вообще переходило всякие границы. — Спасибо за подарок, учитель! — Бинхэ улыбается по-детски, блеск вожделения из его взгляда исчез, словно бы его и вовсе не было. И Цинцю на секунду кажется, что это не его прямо сейчас прижимают к полу всем весом, при этом не вытащив из него член. — Помой меня теперь. Я не могу пошевелиться, — мужчина просит об этом без стеснения, теперь уже позволяя перетащить себя в купальню и там тщательно смыть все следы их любви. Ну, или почти все.       Бинхэ засыпал его тело засосами и укусами. Цинцю хотелось наругать этого ребенка, но смысла в этом не было совершенно: он даже не ощутит ни капли вины за содеянное — так какой же тогда толк ругаться? Да и им двоим в любом случае было хорошо, пусть Цинцю и не ощущает теперь всей нижней половины своего тела.       В постели оказаться как никогда приятно. Бинхэ позволяет устроиться у себя на груди, взгляда не сводит с руки, где теперь находится серебряный браслет с не самой качественной гравировкой. И пусть тело у Юаня чуть ли не каменное — ему хорошо, потому что юноша горячий, греет и ощущается личным бессмертным охранником. Он его страж, который не допустит, чтобы его беспокоили в ближайшее время. И Шэнь Цинцю на секунду кажется, что он готов прожить так до конца своих дней и совершенно не готов вернуться в реальный мир, где наверняка его не ждет никто больше, чем здесь каждую секунду своего существования ждет Бинхэ.