Train to the past

Дверь в купе открылась, и в него вошёл молодой человек. Он был высокого роста, с бледной аристократической кожей и каштановыми волосами. Из-под пушистых длинных ресниц купе разглядывали прекрасные оливковые глаза. Они чуть дольше задержались на другом молодом человеке лет двадцати пяти на вид, который читал книгу и даже не поднял голову, чтобы посмотреть на вошедшего. Верхнюю полку мужчина уже застелил клетчатым серым пледом и закинул на неё весь свой скудный багаж: чёрный чемодан, шляпу и трость. Сейчас редко можно встретить молодых людей с таким аристократическим внешним видом: высоких, симпатичных, прилично одетых, в основном в длинные пальто или даже плащи из шёлка или хлопка, с тростью и с трубкой вместо сигареты. Такие люди в принципе очень редки, и в основном все считают их странными. Хотя, если размышлять логически, то молодёжь в оборванных штанах с кучей непонятно зачем существующих аксессуаров, с ярко выкрашенными, грязными волосами и в чрезмерно нелепой одежде, должны казаться намного страннее (автор не имеет ввиду нынешнее поколение). Что ж, у всех свой способ выделиться из толпы. Так вот, закинув вещи на верхнюю полку, сам он растянулся на нижней в очень живописной позе. У него были русые волосы средней длины, которые он время от времени закидывал назад, но они всё равно умудрялись падать на страницы книги, мешая тем самым ему читать. Тогда он слегка морщился и закидывал их обратно. У него был гладкий лоб, аккуратные густые брови на два тона темнее волос, такие, что казалось, он их нарочно красил, нос с горбинкой, какие-то чересчур правильные фигурные губы бледно-розового оттенка. А острые, как бритва, скулы добавляли в его портрет такой харизмы, что им можно было посвятить ещё две страницы. Ни бороды, ни усов не было. Слегка смуглая кожа говорила о долгом времяпровождении на открытом воздухе. Образ завершали глубокие карие глаза и короткие, но пушистые ресницы. Дочитав главу и захлопнув книгу, молодой человек поднял глаза и произнёс: «Видимо, мы с вами попутчики. Проходите же, не стойте столбом!» После своих слов он слегка улыбнулся и, скинув ноги с полки, снова обратился к собеседнику: «Меня зовут Сэмюэль Картер. Можно просто Сэм.» Всё ещё стоящий у двери парень как-то странно, но почти незаметно вздрогнул. «Эванс. Эванс Ли», —спустя время отозвался он. Сэм ухмыльнулся и, одобрительно кивнув, сказал: «Очень приятно.» —Мне тоже. —Может вы уже сядете...? А то сквозняк. –Ах, да. Извините. Я…задумался. Сэм в недоумении на него покосился, однако ничего не сказал. Он вновь открыл книгу и принялся читать, дабы не смущать соседа. Читал он «О дивный новый мир» Хаксли, что было весьма странно и неестественно, потому что читать такое в это время было не модно, модно было либо не читать вовсе, либо читать книги про сентиментальную любовь, где описывались плаксивые женщины, льющие слёзы ручьями по каждому поводу и без него и воркующие с предметом своей любви настолько сладко, что тошно было читать, либо книги, из которых лилась ручьями какая-то ненависть вперемешку с токсичностью и «полезными», по мнению многих, советами о том, как нужно правильно жить, кого слушать и что делать. Такие книги читали в основном люди с плохим образование: они попросту не понимали, что автор также глуп, или им просто пудрят мозги; начитавшись всякой ерунды, шли они к соседям, подобным им, и тут начинался спор, потому что эти соседи читали другого автора, опровергающего утверждения первого. Его книга была старая и скорее всего передавалась с трепетом из поколения в поколение, или же её бережно хранила какая-нибудь старушка, а потом продала на рынке как антиквариат, потому что было не на что жить или никого, кто бы стал её читать, уже не осталось. Постояв так ещё минуту, Эванс всё же вошёл полностью внутрь, закрыл двери и, подошедши к своим полкам, стал раздеваться. Он снял пальто и, поставив чемодан, уселся на полку. Потом, от нечего делать, стал глядеть в окно на мелькающие дома, деревья, машины. Спустя минут 20 Эвансу окончательно надоело это занятие, и он спросил: —Куда вы едете? —Как ни странно, туда же, куда и вы. – ответил Сэм, не отрываясь от чтения. Затем продолжил: Может, вам будет интереснее знать, с какой целью я туда направляюсь? И, не дожидаясь ответа Ли, ответил себе же: —Я еду туда только, чтобы посетить кладбище… — Он поднял глаза, наблюдая за реакцией Эванса. Тот ошеломлённо, однако молча ожидал продолжения. —К моей подруге. —прибавил Сэм тише и отвернулся к окну. —Мне жаль… Эванс не знал, что на такое можно сказать. Поэтому сказал то, что в данном случае говорят все люди, не знающие, как отреагировать на столь грустные ответы своих малознакомых собеседников. Он уже жалел, что начал разговор и чувствовал себя очень неловко. Губы Сэма изогнулись в болезненном подобии улыбки: —Мне тоже. На этом их краткий разговор прекратился. Следующие два часа каждый из них занимался своим делом: Сэм читал или пытался читать, потому что из своих косвенных наблюдений Эванс заключил, что Картер смотрел на одну и туже строчку уже минут 15; а Эванс тем временем смотрел на Сэма и в окно, думая о чём-то своём. —Во сколько вы ужинаете? — спросил вдруг Сэм. Ли смутился и слегка покраснел: —В восемь. Почему вы спрашиваете? Чтоб избавиться от моего присутствия или поужинать со мной? —Второе. Мне скучно одному. Тем более я тоже ужинаю в восемь. Тогда идёмте. Они поужинали вместе почти в полном молчании. Только изредка спрашивали мнение друг друга о различных блюдах, предложенных в меню. Однако во время ужина Эв успел чуть ли не детально изучить своего собеседника. Взгляд Сэма как-то блуждающе бродил по полупустому вагону-ресторану. Несмотря на попытки Картера казаться равнодушно-спокойным, Ли отчётливо видел глубокую печаль на красивом лице: небольшая складочка между бровей, слегка опущенные уголки губ и тёмные круги под глазами—верный признак бессонных ночей. Эванс понимал, что не стоит заваливать собеседника кучей вопросов, и поэтому он просто молчал, за что Сэм был ему благодарен. Картер, как казалось Ли, вовсе не замечал его изучающего взгляда, но тот ошибался. Сэм всё видел, однако не мешал попутчику его разглядывать. В десять часов каждый из них лёг на полку, собираясь спать. Эванс никак не мог уснуть и предполагал, что его сосед видит уже третий сон. Эв думал. Он думал о Сэме, о семье, о прошлом, о поезде, монотонные и размерный стук колес которого мешали спать. Мысли его улетели далеко от собственных переживаний. Сколько людей спали здесь до него? Спали ли они или, как и он, мучились от бессонницы? Где эти люди теперь и что с ними стало? Добились ли они чего-то там, куда ехали? Или, надеясь на светлое будущее, окончательно разочаровались в жизни...? Люди едут. Едут за работой, жениться, торговаться, разводиться, рожать, учить других, учиться самим, хоронить родственников, навещать знакомых, отдыхать, шпионить, охотиться, чинить трубы, вести переговоры, обвинять, выслушивать обвинения, взламывать сейфы, искать сокровища, получать наследство, проигрывать, щёлкать фотоаппаратом, флиртовать, терять, творить, молить о прощении, просить пощады… Будущее всегда кажется лучше настоящего. Но настоящая забота о будущем состоит в том, чтобы отдать всё настоящему. Только оно способно создать будущее. Несмотря на это, мы всё равно остаёмся заняты или прошлым, которое уже никак нельзя изменить, или будущим, которое может и не наступить, и которое в любом случае будет отличаться от предполагаемого. А поезда, они уезжают и вновь возвращаются. Они увозят кого-то от проблем, несбывшихся желаний, трудных уроков жизни; кого-то—от родных и любимых в неизвестную и пугающую даль. Поезда везут, но им без разницы кого и куда хотя бы потому, что у них нет души, нет чувств. Это лишь машина, итог существования которой давно определён: при непригодности она отправиться на металлолом или на свалку. Никто и не вспомнит, что когда-то ехал в ней, обеспокоенный и полный надежд…