Потеря

Лёгкий, пыльный от боёв ветер прерывали только неторопливые шаги. Низкие каблуки стучали по камню и засохшей земле. Топ. Топ. Топ. Они останавливаются около мёртвого тела, что среди обломков поля битвы, кратеров и нескольких до сих пор горевших деревьев выделяется лишь одним: ужасно светлыми и длинными волосами. И когда Сасори смотрел на поверженное тело напарника перед ногами, у него возникало лишь два вопроса. Первый, очевидно, про мгновение. Это ли смерть художника? Это и есть его мнимое «искусство» и взрывы? То, о чём он так яро кричал? Как яро отрицал факт, что умрёт молодым? — Нет, данна, ты опять несёшь чепуху, да! Сасори хмыкает. И кто теперь прав? Живой, опытный шиноби или мёртвый наивный мальчишка? Он одернул себя от желания ткнуть светловолосую голову носком сандалии. А второй, как бы странно это ни было, про вечность. Внезапные мысли часто посещали его, но всегда останавливались где-то по середине, обрываемые даже намёком на один единственный вопрос. Каждый раз тот маячит на краю сознания, когда он видит марионетки, трупы и даже собственное отражение. На который он не может найти ответ. Или не хочет. Так ли он вечен, как думает? И снова, смотря на очередную потухшую жизнь, на своего напарника, на того, с кем он прошёл не один год, этот вопрос возникает в сознании. Сасори не сводит взгляд с загорелого, окровавленного лица, словно боится посмотреть в сторону. Вдруг увидит что-то ещё, что-то, что ему точно не понравится. Например, того, кто задал ему этот вопрос. Как будто он сможет уверенно сказать «да». Глаза прищуриваются, то ли от пыли вокруг, то ли от ветра, то ли от до сих пор незабытых привычек, оставленных в прошлой жизни. Не сможет. Он знает, что не вечен, знает, что ничто не вечно, что дерево сгниёт, а железо заржавеет. Но искусство... Для него можно сделать исключение, не так ли? Дейдара под ним не даст ответ. Впрочем, не то, чтобы его спрашивали, ведь всё и так очевидно. Хотя... Идея, безумная и испорченная, стрелой пронзила голову, чуть не ослепив на мгновение. Сасори даже не раздумывает над ней, тут же принимая. Он поднимает руку. Нити чакры слабо светятся голубым. Почему исключение может быть только одно? Кто так сказал? Он не обязан слушаться незнакомого человека. Да и вряд ли Дейдара будет против его маленькой задумки, верно? И дёргает пальцами. Загорелая рука, испачканная в крови и земле, шевелится.

***

Перебирая в руках грязные, длинные волосы, которые даже под слоем пыли блестят золотом из-за настольной лампы вдалеке, Сасори спрашивает себя в который раз: А зачем он притащил Дейдару сюда? В полутьме мастерской он едва ли может разобрать очертания тела перед ним, которое неестественно и безвольно задрало голову. Прислушиваясь к ощущением внутри живого ядра, он не может найти ответ на свой вопрос. Ну вот захотелось. Ну вот принёс. И зачем? Сасори хмурится, прислушиваясь к погоде снаружи: капли дождя барабанят по земле, отдавая едва заметным шумом. Листья шуршат под сильным, свистящим ветром. А внутри по-прежнему тихо. И всё же, странное чувство, словно фантомное, не оставляет его. Будто он делает что-то неправильное. Зачем он притащил Дейдару сюда? Отводит взгляд на окно, лишь бы не смотреть на напарника. Всё также бесит, просто своим видом. Но, как ни странно, у него есть довольная слабая причина. Причина, почему он вообще решил не оставлять Дейдару снаружи. Он ещё не поймал своего Биджу. Сасори отказывается искать другие причины, которые лежат где-то на глубине деревянной груди, которые ползают по ребрам и оседают налётом. Причины есть. И он не хочет их искать. Он смотрит на Дейдару. Тот всё ещё лежит неподвижно. Но почему-то у Сасори зарождается странное волнение, что сейчас голубая радужка дёрнется, двинется голова, а сам напарник обернётся на него и спросит, всё с тем же наигранным весельем и любопытством, что так бесят до дрожи: И зачем же ты принёс меня сюда, данна? И Сасори не знает, что ответить. Что просто захотел? Что решил уберечь от дождя и захоронить позже? Что решил сделать из него марионетку или разобрать на органы для продажи? Зачем? Зачем он притащил его? Рука сжимается в кулак, когда Сасори возвращается в реальность и понимает, что Дейдара перед ним — абсолютно, точно и безвозвратно мёртвый, что порванная насквозь от Чидори грудь не станет подниматься вверх-вниз в дыхании, что сердце, пусть и едва тронутое атакой, не забьётся вновь, и его напарник не воскреснет только ради того, чтобы поинтересоваться поступком Сасори. Он прислушивается к себе. Странное чувство, тяжёлое и давно забытое, разливается по груди. Так неприятно, так почти тоскливо думать о том, что это теперь просто труп для его целей, и... Сасори грубо и резко трясёт головой, ударяя себя в середину солнечного сплетения пару раз. Нет, он не может чувствовать, это бред, это чёртов бред, он марионетка, какие чувства, если он ради избавление от них и стал воплощением искусства? Это фантомное, это просто наваждение, такое бывает. И пройдёт. Он отворачивается. Металл на столе ловит блики дальней лампы. Мысли снова возвращаются к главной причине: Биджу. Он будто ходит кругами, возвращаясь к этой мысли раз за разом. К ней и ещё одной, главным объектом которой является Дейдара на холодном столе. И раз он, в отличие от Сасори, не поймал своего Биджу... Может, это сделает за него сам Сасори? Наверняка, лидер поручит ему это. Нет, не так, — думает он, снова нахмурившись и не отводя взгляда от начищенных металлических медицинских ножей. — если кто-то узнает о смерти одного из членов Акацуки, который ещё не взял своего Биджу, это наведёт панику в рядах, а паника в рядах отступников — смерть каждому. Оружие, сломавшееся до применения — вот, кто сейчас Дейдара. И никто, никто не должен узнать об этом. Уж лучше умрёт сам Сасори. И эта мысль так хорошо вписывается в происходящее, что он даже не задумывается, что звучит бредово, выглядит бредово и бредом является. Теперь он знает, зачем привёл сюда Дейдару. Когда он наматывает на палец золотистые волосы, он уверен в своём решении. Теперь он знает, какова его главная мысль. Вряд ли Дейдара будет против, верно? И когда он возносит над бледной кожей острый скальпель, он не сомневается ни на секунду. Верно А потом холодный металл аккуратно рассекает мёртвую руку. Голубые глаза уже не смогут ничему возразить. И Сасори впервые не радует это.

***

Подушечки пальцев проходятся по податливой, гладко выбритой коже. Он не хотел бы находиться в таком негигиеничном теле. Отодвигается от бывшего напарника — уложенные волосы на самом деле придают ему более приятный вид. Хотя эти ожоги и шрамы... Странно, что он начал превращать тело Дейдары в марионетку именно таким способом. Обычно первым делом он вытаскивает все органы, чтобы тело не начало вонять слишком сильно, выкачивает кровь и начинает привычно расчленять труп, избавляясь от лишних частей. Например, половых. Или лишних отростков. Или чего-либо ещё. Но.... отчего-то захотелось сначала привести его в приятный глазу вид. Рассекая руку, останавливается на полпути, видя, как рана даже не кровоточит. Нет. Нельзя начинать его резать сейчас. Только не его. Он особенный, он не станет обычной марионеткой. Стоит и отнестись по-особенному. Он вытаскивает металл из раны, в которой можно заметить мясо и сухожилия, и отставляет скальпель в сторону. В кукольную ладонь легко ложится расчёска. Так странно. Глаза цепляются за лицо. Он не может не признать, что, как ценитель искусства, находит Дейдару внешне... привлекательным. Особенно, когда он молчит и не лезет не в своё дело. Короче говоря, спит. Ну, или мёртв. Как сейчас. Почему-то этот факт ему не сильно нравится. Пока проходится взглядом по лицу, зацепляется за глаза. Одна стрелка стёрлась. Тц, вот что за морока. Отходит к обычному, не-металлическому столу, подцепляя пальцами какой-то первый попавшийся чёрный маркер. Да, не подводка, какая разница, чёрный — он и в Суне чёрный. Тем более, этот даже стирается. Наверное. Подходит к Дейдаре и наклоняется, возводя маркер над закрытым правым веком. Лёгкая и аккуратная линия поправляет макияж. Так-то лучше. Как же хорошо, что у Сасори не трясутся руки. Отходит, чтобы взглянуть на картину в целом. Щемящее чувство внутри давит на ядро, вновь заставляя хмуриться. Да чтож это такое? Его тело даёт сбой? Уму непостижимо. Хотя, его должен больше волновать не внешний вид, а гигантская дыра в груди, подарок Конохи. Стоит её хотя бы попытаться зашить. А сердце — вынуть. Там будет главная деталь. Да, верно. Хорошая мысль. Что бы ещё поменять...? Сасори качает головой, убирая маркер обратно на стол. Нет, ничего менять не стоит. В руку ложится кривая игла. Медицинская нить путается меж пальцев. Протыкая край кожи, чтобы зашить некоторые раны, Сасори думает совсем небрежно, не замечая, насколько непозволительно искренне пробегают мысли. Никогда не стоило

***

Стук Сасори не знает, как реагировать. Рука с иглой замирает над последним швом, прямо над сердцем, когда под искусственной кожей проходит импульс. Сначала он думает, что ему показалось. Что деревянное тело в очередной раз даёт сбой, и теперь Сасори преследуют тактильные галлюцинации. Но он всё равно замирает на месте и прислушивается. Вдруг не показалось. Тишина мастерской давит на уши, а дождь за окном, перешедший в ливень, нагнетает тоску. Но когда, спустя 1 минуту и 36 секунд — которые он неосознанно отсчитывал, которые казались ему вечностью — стук возобновился, Сасори подскочил как ошалелый, словно выстрелившая пуля. Так быстро, что сам едва ли осознал, что делает. Нет, это невозможно, это ложь, он не может быть жив, он не может быть жив всё это чёртово время — думает Сасори, слепо отходя назад, на пару сантиметров от — неужели живого? — напарника на столе. Моргает пару раз, пытаясь прийти в себя. Ядро с сердцем внутри как будто сделало кульбит и остановилось, отказываясь стучать. Голова кружится, а из открытого рта не может вылететь ни звука. Не то, чтобы Сасори сейчас знал, что говорить. Он может лишь смотреть и пытаться внушить себе, что ему показалось, что надо сделать диагностику тела, проверить Дейдару и себя и убедиться, что они оба не живы. Сасори — не в прямом смысле этого слова, а Дейдара — желательно. Лишь несколько секунд спустя что-то в голове щёлкает, до жути банальное. Что-то похожее на панику заставляет его подскочить к Дейдаре и прижать пальцы к вене на шее. Он не замечает, как чужие раны начали медленно кровоточить. Невозможно — думает Сасори, но чувствует под подушечками определённо обратное. Дейдара жив. Сасори почти бегом отходит к полкам с жидкостями. Выхватывает несколько склянок вместе с первыми попавшимися под руку бинтами и подбегает обратно к лежащему на столе напарнику. Нет времени думать, почему его так волнует жизнь Дейдары, почему он так паникует от его смерти или почему вообще чувствует что-то особо сильное из-за него. Нет времени. Есть время только на то, чтобы завязать узел на швах, обрезать нить и в срочном порядке начать наносить мази, жидкости и бинты, все наперебой, подряд и едва ли поочередно. Он не жалеет ни грамма чакры, когда тратит её на медицинские техники разного уровня сложности. Всё, что помнит, всё, что знает, когда-то знал или вовсе забыл. Он видит, как мелкие раны и синяки заживают с невероятной скоростью, как исцеляются свежие ожоги и внутренние повреждения. Всё, кроме зияющей дыры в груди, единственное улучшение которой — заживляющиеся, сшитые нитью края. Крови становится больше. Сасори сглатывает — привычка от прошлой жизни — и, широко раскрыв глаза, смотрит на тело под ним. Но следующее, что он увидел, заставило его почти надеяться, по-настоящему надеяться, что его напарник будет жить, будет снова бесить его своим присутствием и вечными спорами об искусстве. Ведь чужая грудь поднимается. И Сасори старается не замечать, как губы расплываются в улыбке — максимальное проявление чувств, на которые он способен. Его силы на исходе. Но он всё равно тянется к одной из многочисленных склянок, выливая жидкость прямо внутрь раны. Должно работать. Должно. Ему плевать на гигантское чувство облегчения, появившееся на дне груди. Как будто годами висевший там камень просто взяли и сбросили, как ненужный груз — легко и просто. И стало так хорошо, что Сасори, чуть испугавшись, задумался, — а почему? Но времени подумать не остаётся. Потому что когда изо рта Дейдары вытекает чуть ли не полный рот крови, Сасори снова пронизывает страх где-то в районе спины. Он может поклясться, что мурашки побежали бы по позвоночнику, если бы его тело не было воплощением вечности. Нет, нет, нет-нет-нет,— мысли проносятся ворохом, когда паника снова подкрадывается на краю сознания. Это не страшно, нет, тело Сасори никогда не дёргается попусту, он уверен, что выполняет каждое действие отточенно и профессионально, но иррациональные, человеческие и такие далёкие чувства снова переворачивают его голову вверх дном, заставляя чуть ли не разрываться от эмоций. Он собирает остатки своей чакры. Открывает резервы и ищет углы. Всё самое последнее, что у него есть. Собирает в небольшой комок медицинской техники, прямо по середине ладони, такой маленький и важный. И вливает в Дейдару до последней капли. — Живи, паршивец, — шепчет сквозь зубы, потому что сил не хватает даже на мимику — и в свете лампы его лицо выглядит по-жуткому мёртвым. Но мысли, которые и не думают уходить, снова наводят бардак. Живи, чёрт возьми, живи, ты слышишь?! Если ты сейчас умрёшь, я найду тебя на том свете, а потом заставлю испытать всё, что я сейчас ощущаю, и поверь мне, ощущения не из приятных! — Сасори по-настоящему паникует, когда видит, что ни лучшие из его арсенала лекарства, ни бинты, ни его техники и ни он сам не могут помочь остановить то, что сейчас происходит. Чужая грудь опадает. Нет! Мастерская наполняется отвратительным запахом крови. Не смей тут сдохнуть! И с очередной порцией жидкости изо рта его полуживой напарник умирает окончательно. Шок пробирает тело до кончиков пальцев. Сасори замирает на месте: в комнате, в голове и за окном также пусто, как у него в груди. Словно кто-то одним движением выключил свет. Или перерезал нить. Щёлк. Тишина мастерской снова давит на уши, и затихший дождь не разбавляет всё звуками, даже такими далёкими. Он отрешённо, безразлично фокусирует взгляд и смотрит на напарника. Дейдара весь в крови. Она стекает с его рта, льётся на бывший идеальным металлический стол и растекается вокруг когда-то чистых и восхитительных золотых волос, что рассыпались ореолом вокруг его головы. Падший ангел — думает отстранённо. С трудом переводит глаза от зацепившего вида и смотрит на руки. Они все в крови. Красная, чуть засохшая жидкость въедается в дерево, западает между стыком на предплечье и пахнет так ужасно, что будь у Сасори желудок, он бы тут же опустошил его. Боже, как отвратительно, — мысли текут совсем медленно и заторможенно, когда он невольно усматривает главную рану перед руками. Чертова дыра в груди продолжает кровоточить. Кровь будто не кончается — она всё течёт, течёт и течёт вниз, на стол, под тело, на пол, пачкая собой всё вокруг. Хотя Сасори уверен, она вот-вот прекратит выливаться из раны. Кап Лишь один звук на самом деле прерывает тишину. Звук капель, бьющихся о бетонный пол. Кап Звук крови. Кап Сасори смотрит на эту рану, на эту жидкость и на этот бардак вокруг так спокойно, так безэмоционально, словно всё под контролем, всегда было под контролем. Внутри же так много эмоций, что будь у Сасори хоть капля силы, он бы использовал её на всю. Но он лишь смотрит. Смотрит, как его напарник умирает второй раз прямо на его столе. Прямо на его руках. А Сасори не может сделать абсолютно ни-че-го. А что, если он был жив всё это время? И пока Сасори рисовал ровную стрелку, чужое сердце отсчитывало последние удары. Наконец, до Сасори начинает доходить полное истощение чакры: оно обволакивает усталостью с головы, медленно стекая вниз как густое масло. А что, если он мог всё исправить? Вылечить? Вытащить со дна? Лицо, и до того ужасно неэмоциональное, перестало двигаться вовсе. Сил нет на его контроль. Мог. Но не исправил. Не вытащил. Попытался, но потерпел поражение. Руки слабеют и безвольно опускаются вниз. Все силы, лекарства и техники оказались зря. Он просто потратил всю свою чакру, до последней крупицы. Он просто взял и потерял его. Ноги подкосились. Сасори падает на колени, полностью истощенный. И сил встать уже не остаётся. Он потерял его.