Потеря

Просыпаясь на металлическом столе, он не может понять, что не так. Глаза открываются с трудом, но никакого дискомфорта или чего-то подобного он не чувствует. Словно все так и должно быть. Лишь лёгкий неуют присутствует где-то в груди. Медленно оглядываясь по сторонам, почти ничего не видит в полутьме, где единственный свет — это луна, светящая из высокого, но малого окна. В воздухе до сих пор витал запах крови. Она противно стягивала кожу, скатываясь в некоторых местах. Он приподнимается на локтях, поворачивая голову в сторону — туда, где на стуле восседает Сасори. Совсем неживой: руки свисают вниз, голова лежит на плече. Его словно посадили туда, как куклу. С трудом, кряхтя, садится и смахивает челку с глаза. Мешает. Он трет руки друг о друга, чтобы стряхнуть засохшую кровь. Впрочем, стоит принять душ. Все его тело в крови. Голубые глаза, адаптируясь к темноте, проморгались два раза. Кажется, это не помогло, а сделало только хуже. Боится пока ступать, вдруг не справится и от неожиданности и непривычки упадет на пол, как неумелый ребенок. Конечно, никто этого не увидит, но просто помнить этот случай — достаточно, чтобы испытывать стыд. Поэтому он свободно шевелит пальцами на ногах. Улыбка получается вымученной и неестественной. Чтож, главное, что операция прошла успешно, верно? Он смотрит на внутреннюю сторону рук. Рты не открываются, языки не шевелятся. Скорее всего потому, что он пока не понял, как ими управлять. С телом Дейдары понадобится немного больше сноровки и привыкания, чем с его собственным. Встаёт на пол, немного пошатываясь от и впрямь неожиданного веса тела. Рука едва успевает схватиться за край стола, когда его заносит вперёд. В рот и нос лезет уже надоевшая челка. Раздражённо, он заводит её за ухо, чтоб не вылезала лишний раз. Смотрит вниз, оглядывая себя с ног до головы. Таким живым он не был никогда в своей жизни, даже не смотря на кровь, что застыла на коже, засохла в волосах и вьелась в ткань свободных штанов, единственной одежды на нем. Впрочем, теперь они пойдут только на помойку. Хотя, лучше сжечь. Он берет в руку прядь относительно чистых волос. Слегка жёсткие, а кончики и вовсе секутся. Его взрывы никогда к добру не приводили, он всегда это знал. Но кожа мягкая и эластичная. Даже не бледная от обескровленности, а наоборот, все такая же загорелая, как и прежде. Не видно ни стыков, ни швов, ничего. Идеально. Лучший его шедевр, даже лучше самого себя. Снова оборачивается на бывшее тело. На пустую марионетку, Сасори, где вместо ядра зияет дыра. И в середине груди он чувствует своё.

***

Стоя напротив зеркала, Сасори всё никак не может понять, как спародировать мимику Дейдары так, чтобы никто ничего не заподозрил. Потому что когда он впервые вышел из мастерской в теле напарника, то первые несколько секунд никто и не думал его подозревать. Но когда на «Хей, блонди» Хидана Сасори ответил лишь сморщенным лицом и ужасной кровожадностью, а после попытался вытащить лезвие из предплечья, забыв, что у него больше нет скрытого оружия, что-то подозревать начал даже Кисаме, с которым Дейдара разговаривал раза два за всю его жизнь. А это что-то, да значит. Он вскидывает бровь. Отражение повторяет, и выглядит так измученно, словно кто-то взял и пальцем завёл эту бедную бровь выше, только чтобы хоть как-то поменять скучное лицо. Когда он был в старом теле, все было проще: ходишь кирпичом, иногда испускаешь желание убить, редко показываешь едкие улыбки, и всё, и никто не жалуется, кто посмеет? С Дейдарой, очевидно, сложнее. Этот паршивец при жизни так кривлялся, что становилось страшно. И легко губу поднимет, и бровью дёрнет, и улыбка будет такая светлая, что удивительно, как никто не ослеп до этого. Сасори неуверенно приподнимает уголки губ. И выглядит это до жути неловко, словно кто-то рассказал неудачную шутку. Он убирает улыбку и старается сделать удивлённое выражение. И дело даже не в мимике, не в том, как он поднимает брови или дует губы. Даже не в том, как он ухмыляется, ехидничает или хмурится, делая свой привычный, усталый взгляд — нет, это всё выглядит до ужаса пусто, словно и впрямь кукле нарисовали улыбку маркером. Как будто это что-то исправит. Сасори раскрывает глаза шире и, кажется, находит подсказку. Сложно изображать искренность, когда ты ниндзя. Ещё сложнее, когда ты марионетка. Но самое трудное — когда ты марионетка, а тело отказывается тебе подчиняться. И пускай это легко исправить, лицо вполне можно приучить к мгновенной реакции, мимике и правильным выражениям. Но дело не в этом. Сасори приглядывается к отражению, подходит ближе, почти в упор — и, может, ему все кажется из-за темноты, но он видит, видит, как его проблема смотрит в ответ своими расширенными зрачками и светлой радужкой. Дело в глазах. Они больше не блестят утренним небом даже во тьме, нет, они тусклые и отрешённые, в них не пляшут привычные черти, в них лишь тихий омут, обволакивающий с головой. Но они не пусты. Они отдают жутчайшей болью И эта боль — не его. Невесёлая улыбка украшает лицо. И впервые его мимика становится искренней.

***

Когда Сасори пытается управлять ртами на руках в комнате Дейдары, то не может контролировать свое нарастающее раздражение. Он пытается двинуть языком. Отчего-то двигается только нижняя недоразвитая челюсть. Тц Он всё никак не может понять, как правильно соединить чакру и в каких местах. Всё-таки, ни у кого нет ртов на руках. А ему ещё с их помощью драться. Хотя он надеется, что до этого не дойдёт. Верхняя губа дёргается вверх. Все ещё не то, что нужно. Как же это до одури бесит. Он никогда не славился терпеливостью, а теперь ему буквально надо взять и заставить это тело работать по его правилам. Как будто Дейдара мешает ему даже после смерти. Ему ко столькому надо привыкнуть, так много надо учитывать теперь, что это приносит лишь сплошное раздражение, которое растекается от головы и заставляет руки нервно дрожать. Язык начал шевелиться. Сасори удовлетворённо вздыхает, чуть поумерив пыл. Наконец, хоть что-то. Он дёргает языком вверх. И тот уходит вправо. Кажется, у Сасори дёрнулся глаз. Да, изображать раздражение он умеет мастерски, особенно когда сам его испытывает в этом уже не особо бесчувственном теле. Честное слово, ещё секунда и он вырежет эти языки, повырывает зубы и зашьёт рты к чертям собачьим, чтоб неповадно было. И пускай он поклялся себе не менять эти части, пускай он поклялся себе вообще ничего не менять в этом паршивце в дань его уважения... Снова язык уходит не туда. Сасори дёргается и от злобы топает ногой. Глухой, но громкий шум разносится по всей комнате, когда он готов с минуты на минуту оторвать уже всю руку к чертовой матери. И как Дейдара управлялся с ними?! Вдыхает и медленно выдыхает немного пыльный воздух закрытыми глазами. Стоит успокоиться. Хотя бы ради самого себя. Снова смотрит вниз, на руки. Кажется, чем больше раздражения он выпускает, тем легче ему справляться с ними. Ну разве не чудно? Наконец, когда он находит нужный угол, дёргает нужную нить и использует нужную силу чакры — язык шевелится по его полному приказу. Он пробует шевелить губы и недоразвитую челюсть и это получается так легко, так просто, словно он родился с этими ртами. Так до жути привычно становится проходить языком по зубам и причмокивать губами, которые раньше при одном только на них взгляде вызывали тошноту. Он не хочет замечать, как внутри, в груди кроме облегчения появляется чувство отторжения. Эти эмоции совсем не его, они какие-то тёмные и душные, темнее собственных, привычных. Словно кто-то мешает ему. Словно Сасори коснулся чего-то запретного, и противоречия набирают силу. Он кусает губу. Боли нет, но это не мешает ему дернуться так, словно он прокусил податливую плоть до крови. Сасори смотрит на руки. Рты искревлены в негодовании и отвращении. И эти чувства — не его. Он прикрывает глаза только для того, чтобы открыть их снова. Никаких гримас на руках не было. Он прислушивается к себе. Чувство внутри поутихло. Наверное, ему показалось.

***

Мягкая глина под искусственными пальцами мнётся в очередной бесформенный комок. Сасори не знает, как сделать что-то отдалённо похожее на птицу, а уж тем более заставить это летать. Он тонет в мыслях как в болоте, не отводя взгляда от маленького белого материала. Такого родного и напоминающего напарника. И всё-таки, он никогда не поймет его искусства. В чем смысл мгновения, если его не сможет оценить каждый? Пальцы сдавливают глину в блин. Его творения восхитительны, даже когда упрощённые на поле боя летят во врагов. Нет смысла взрывать это. Превращать в ошмётки горячей грязи, которая будет опалять кожу и обжигать глаза, когда вся пыль вокруг полетит прямо в тебя. Так почему Сасори вообще продолжает заниматься этим? Пальцы скручивают из глины маленькую палочку, зажимая между подушечками. Какое-то странное чувство внутри заставляет его сидеть тут и нерешительно комкать невесть откуда взявшуюся свежую глину. И этому чувству до ужаса нравится то, что он делает. Какая-то смесь ностальгии, спокойствия и наслаждения растекается по телу, когда он раскатывает материал в шар. Стоит попробовать сделать хоть что-то этими ртами, верно? Хотя, в последнее время они начали проявлять характер. То воспротивятся приказу, то высунут язык, то оскалятся, словно довольные звери. Конечно, чаще они молчали и были раздражены — как казалось Сасори — но, всё же. Он отлепляет от массы глины рядом кусок побольше и с опаской и неким отвращением сует в правый рот. Боится, что ничего не выйдет. Но остаётся удивлённым, когда рот как не в себя начинает жевать глину и преобразовывать её во что-то знакомое Сасори, что-то, о чём он думал. В глубине, меж зубов, увидел недоделанный край крыла. Тот тут же исчез в скользком рту юркого языка. Фу. Он всё ещё не может привыкнуть к этому. Наблюдает за руками словно заворожённый, словно те и не его вовсе. Чувствует, как чакра сама втекает в глину, как рот по его неясным командам быстро формирует что-то похожее на канарейку. Такие отточенные, доведенные до автоматизма движения. А тело-то помнит, — думает довольно, когда рот вытаскивает слюнявую птицу, держа ту на языке. Сасори рассматривает с неподдельным интересом. Редко когда видел птиц Дейдары вблизи. Аккуратно берёт фигурку другой рукой. Рот закрывается в улыбке, довольный своей работой. Восхитительно. Да, минималистично и почти без деталей, но стиль легко угадать. Такие ровные, идеальные, созданные для полёта... Для свободы. Чтобы погибнуть в ужасающем взрыве. Чем-то напоминает самого Дейдару, не так ли? Сасори хмыкает на вопрос, адресованный самому себе. Он поднимает руку в печати. И птичка, столь маленькая, но отнюдь не хрупкая, встрепенулась, оживая, махая крыльями и крутя головой с пустыми дырами-глазами. Сасори смотрит на то, как она сидит на его руке. Так доверчиво и преданно. Так прекрасно. Создавать жизнь, пускай и искусственную, но собственными руками. Сасори оглядывает себя сверху вниз. Если Дейдара создаёт жизнь — хотя и на жалкие секунды, чтобы потом уничтожить в отвратительно ярком безумстве — то что делает он? Отнимает, чтобы воссоздать как множество послушных творений? Только сейчас Сасори понимает, насколько они разные. Небо и земля. Жизнь и смерть. Мгновение и вечность. И если теперь он в теле Дейдары, то несёт ли он полную смерть? Или дарует абсолютную жизнь? Птичка на его руке желает чирикнуть, но не имеет голоса, а потому беззвучно открывает клюв, взъерошив перья и топчась лапками на Сасори. Он качает головой. Его несёт совсем не туда, верно? Он встаёт, подходит к окну комнаты и открывает его. И всё-таки, он никогда не поймёт искусство Дейдары. Птичка взлетает в небо и исчезает в его синеве. Никогда.

***

Голубые глаза упрямо смотрят на него в отражении, пока Сасори рисует вторую стрелку. Это дело выходит ужасно муторно и криво, когда рука под контролем чакры надавливает слишком сильно, и кончик впивается в веко чёрной кляксой. Глаза, отражающие свет от лампы вверху, словно светятся злорадством. Кажется, они решают вредничать вместе с руками. Чтож, так он кажется даже более эмоциональным, не так ли? Особенно когда снова шипит в раздражении и берёт в руки ватный мокрый диск, чтобы в который раз протереть уже слегка красный глаз. Однажды он просто нарисует стрелки перманентным маркером и будет счастлив. А пока он просто пытается стереть чёрную краску, пачкая ватный диск. Через пару минут и пару тщетных попыток он бросает все попытки нарисовать стрелки, убирает подводку с глаз и просто наблюдает за отражением, стараясь успокоиться. В последнее время он становится слишком эмоциональным. Вглядывается в лицо. В странном свете над головой оно кажется слишком искусственным. Хмурится. Не сдерживается и проводит рукой по щеке, оглаживая столь нежную кожу. Проходится от виска к челюсти кончиками пальцев, словно впервые видит и ощущает что-то подобное. Смотрит ровно в глаза своему отражению. В эту тёмную синеву, что словно туман замыливает всё вокруг, не оставляя ничего кроме себя. И чем дольше он смотрит, тем больше ему кажется, что напротив него далеко не он сам, не Сасори Красных Песков, переселившийся в тело взрывного напарника, а кто-то другой. Кто-то, кому он очень не нравится. Может, он просто ещё не привык к этому телу? Сасори щурится. Нагибается ближе к зеркалу, опираясь о раковину ванной. И в этой пропасти чёрных зрачков он почти видит своё отражение. Чьи-то незнакомые, давно сказанные в воспоминании слова невольно приходят на ум. Если долго всматриваться в бездну, Внезапно, что-то мелькнувшее на глубине тихого омута заставляет почти испуганно отшатнуться. Словно черти разжигают костёр. Сасори отпускает раковину и отходит на пару шагов, не сводя глаз с отражения в ненавистном зеркале. Напротив него стоял настоящий Дейдара. То бездна начнет всматриваться в тебя.

***

Сердце в искусственной груди стучит быстрее и быстрее, набирая ход с каждой секундой. Сасори смотрит с шоком. Кажется, он сходит с ума? Но нет. Потому что вопреки его удивлённому лицу отражение напротив имеет лишь злорадный и ехидный вид. Он в изумлении поднимает брови. Глаза напротив лишь щурятся. Он сходит с ума. Точно. Это просто фантазия его больного разума. Или он уже давно вырубился и лежит где-то. В той же мастерской. На том же столе. Верно? Сасори закрывает глаза и трясёт головой, держась за виски, когда пригибается ниже. Чёлка, убранная за ухо, снова вылезает на лицо. Но Сасори плевать. Лишь бы это привело в чувства. Надо посчитать до десяти и глубоко дышать. Но он не делает ничего из этого. Он лишь сильнее сжимает пальцы на висках и мотает головой. Сейчас он откроет глаза и всё будет как прежде. На счёт три. Он жмурится сильнее. Раз. Глубоко вдыхает. Два. И медленно выдыхает. Три. Открывает глаза. А вокруг лишь тьма. Сасори дёргается, выпрямляется и оборачивается по сторонам. Ничего. Абсолютно ничего. Полная тьма, словно его лишили зрения. Или, скорее, лишили всего. Он вдыхал воздух и не чувствовал ничего. Ни температуры, ни чего либо другого. И пускай, как марионетке, ему это не надо. Но тонким слоем чакры он не мог почувствовать даже пространство вокруг. Словно тут нет окружения. Или стен. Или потолка. Или вообще хоть чего-то. Слух, кажется, тоже отсутствовал. Как будто он попал в вакуум. И единственное, что он чувствовал в этом изобилии безумия, это твердь под ногами и собственный ворох чувств, что в пустоте ощущался лишь острее и острее. Он моргает несколько раз и даже тянется снова поправить чёлку. И его ждало сразу несколько открытий. Первое, очевидно, что темнота не ушла. Второе, что более странно, чёлки он не нащупал. Сасори зарылся рукой в волосы для того, чтобы понять, что они короткие. А тело чувствуется его собственным. Что за чёрт? — не успевает подумать, как третье открытие маячит перед глазами. Кажется, единственное, что он может увидеть в этой ужасной пропасти. Вдали, в нескольких метрах от него, стоит силуэт. В этой тьме он будто излучает свет, такой тусклый, как светильник под тканью. Как запятнанный святой. Почему-то свет идёт из груди и имеет форму ужасной раны. Сасори знает, кто стоит перед ним. Но все равно шокировано пялится, не в силах сбежать, подойти или даже сказать что-нибудь. А потому Дейдара перед ним делает первый ход. Он поднимает опущенную голову и смеряет Сасори взглядом. Взглядом, которым можно убить. Расстояние между ними около пяти метров — из-за удушающей тьмы вокруг непонятно даже в каком направлении стоит сам Сасори, тут не до измерения шагов — но кукловод ощущает на себе каждую частицу этого тусклого и опасного взгляда. Злость, разочарование, неверие, предательство — всё мешается в один флакон, когда Дейдара продолжает молчать. Сасори чувствует необходимость что-то сказать, но остаётся беззвучным, принимая отрешённое выражение лица. Как тогда, когда они оба ещё были в порядке. Когда они оба были очарованы друг другом. Сейчас это явно что-то одностороннее. Молчание тянется как мёд, и Сасори это очень не нравится. Он смотрит на Дейдару. А Дейдара смотрит на него. И между ними возникает такая буря эмоций, что ещё немного, и ударная волна снесёт Сасори прочь. Главное, чтобы под ногами оставалась твердь. Потому что падать в пустоте, полностью лишённый всех чувств, будучи ниндзя... Сасори мысленно передёргивает. И, кажется, это действие выводит Дейдару из состояния статуи. Потому что он двигается. Отворачивает лицо и разворачивается спиной. Плечи дрожат. Сасори продолжает смотреть, не в силах что-то предпринять. Он едва ли может понять где Дейдара, куда уж там до остального. Дейдара сжимает руки в кулаки. И темнота наконец разбавляется. Разбавляется ужасно гневным выкриком, почти рёвом до срыва связок. И эта громкость, проносящаяся эхом по пустоте, едва ли не разрывает барабанные перепонки. — ТЫ!.. Сасори резко открывает глаза и подскакивает на месте, глубоко дыша и хватаясь за грудь. Почему-то она так болела... Ударяется плечом о раковину, что отозвалась глухим стуком по ванной. Не сразу понимает, где он, потому что после той минутной тьмы, того минутного ада все цвета, звуки и ощущения становятся до жути чувствительными. Сасори моргает и почти бессознательно оборачивается, то ли чтобы доказать себе, что он в силах двигаться, то ли для того, чтобы просто сориентироваться в пространстве. Взгляд встретили лишь десятки трещин, разошедшихся по стеклу. Зеркало напротив было разбито.

***

Сасори увеличивает птицу для полёта с помощью печати. Многие техники даются легко, кроме собственных. Словно он забыл их все, словно вместо них ему поставили все техники Дейдары. Впринципе, ему нечему удивляться. Было бы странно видеть взрывного художника без взрывов. Или чего-то схожего. Это было бы сродни самому Сасори, который не умел бы управлять марионетками. Ну, одна и вправду отказывается подчиняться временами. Рассматривая гигантскую двукрылую колибри с обеих сторон, он не может не думать о Дейдаре и той пустоте, среди которой он был единственным светилом. Потому что у самого Сасори не было этого мягкого света. Был ли все это сон или больная галлюцинация? — спрашивает себя Сасори и качает головой. Нет, все было реально настолько, насколько это возможно. Интересно, почувствовал ли бы он тепло и бархат кожи, если бы смог двинуться и коснуться Дейдары? Да, он знал, что переселяясь в абсолютно другое тело (Как Орочимару — он морщится) нельзя чего-то ожидать, кроме нового набора техник прошлого носителя. Но, черт, душа? Вот, почему его руки иногда отказываются подчиняться? Вот, почему иногда его глаза горят отнюдь не собственными эмоциями? Вот, почему он вообще встретился с напарником? Потому что теперь ты не один, Сасори, ты рад? — проскальзывают в голове мысли, и Сасори не уверен, что они именно его. Он мотает головой. Стоит разобраться с этой проблемой. Но позже. А пока он снова фокусирует взгляд на птице. Птице, на которой надо научиться летать. Ну, или скорее привыкнуть, потому что со старыми техниками нет никаких проблем, Дейдара довел всё до идеала. Дейдара... Боже, как же он терпеть не может летать на этих кусках грязи. Он не обращает внимания на то, как больно кольнуло внутри. Это ведь его искусство, верно? Одно из. А Сасори придётся пересилить себя и ступить на это... Хоть бы не убиться. Он делает вдох и медленный выдох. Какая-то малая часть внутри тянется к этой птице, к этим полетам и холодному воздуху в ушах. Сасори осматривает птицу ещё раз. Это ведь надо для тренировки, для сноровки, для освоения, верно? Конечно, верно, у него нет ещё каких-либо глупых причин на это. Он подходит ближе. Нет причин. Давай, — отзывается голос в голове. И Сасори ступает на белую глину. Он не чувствует, но знает, что Дейдара внутри явно ликует. Ведь причины всё же были. Но не у него.