Потеря

Тишина. Единственное слово, которым можно описать очень многое, происходящее сейчас. Состояние пустоты. Состояние Дейдары. Его план. Чувства Сасори. Ах, нет. Последнее как раз-таки буквально бурлит уже как продолжительное время, и останавливаться явно не собирается. Но это даже на руку Дейдаре, который может услышать многие мысли Сасори, когда захочет. Это как дверь в комнату: откроешь, чтобы посмотреть, и закроешь в любой момент. Полностью контролируемый поток, от которого теперь так легко абстрагироваться. И Дейдара делал именно это. Запирался, лишь бы не подать ни звука. Ограничивал себя со всех сторон. Сковывал цепями. Заклеивал себе рот и завязывал глаза. Только бы Сасори не узнал, что он всё ещё тут. Только бы Сасори не узнал, насколько он продвинулся. Насколько он ближе, чем кажется. Не давал Сасори знать, что он всё ещё тут. Мысли кричали раз за разом: Нельзя. Ни в коем случае нельзя себя выдавать. Запереться, закрыться, спрятаться, как птица в клетке. Он ненавидит это. Но так надо. Так надо, чтобы его план прекрасно сработал. Ведь сейчас, если не сработает главная деталь — это конец. Ведь если Сасори не видит, что делает Дейдара, значит Дейдара может делать что угодно. Не пойман — не вор. И это именно то, что нужно. Уловить момент. Переворошить все вверх дном. Воплотить план в жизнь. Но вести себя как мышка, скрываться по углам и связывать себе руки. Ни звука, ни шороха, ни единого вздоха. Заставить поверить в свое несуществование. Это обоюдоострый меч. Палка о двух концах. Ведь если Дейдара ограничил от себя, от своего существования, от ощущения, что он всё ещё здесь и жив — Дейдара уверен, Сасори может чувствовать, здесь он или нет — это равноценно тому, что он ограничил самого себя от мыслей Сасори, от его чувств и ощущений. А значит, не сможет узнать, куда конкретно идти. Это как перекрыть доступ связи. Закрыть дверь. Оборвать контакт. И сделать Дейдару абсолютно слепым котом, который будет опираться лишь на оставшиеся чувства в надежде найти необходимое. И кто знает, может, он не найдет это и провалится с треском? Он сделал все. Все детали плана готовы. Осталось лишь проверить… и тут только один способ… Все или ничего… А с другой стороны… что он теряет? Свободу. Чёртову свободу! И не столько тело, за которое он дерётся в неоглашенном бою, о котором знает только он один. Он дерётся за свободу в чертовой голове. В жалкой пустоте, откуда его хотят вытеснить. То, что ему пришлось сковать себя цепями и не двигаться лишний раз — лишь подтверждение. От которого нужно избавиться. Нельзя позволять Сасори и дальше ходить в его теле. Надо что-то менять. И как можно скорее, ведь, прислушиваясь к себе, он понимает — времени мало. Нет, не так. Его почти не осталось. И варианта два: Либо он ест. Либо он съеден. И Дейдара не хочет оставаться птицей в клетке. Он нахмурится, смотря в темноту впереди. На деле… ему кажется, он сделал все, что смог. Ведь он видит успехи. Например, то, что дыра в его груди стала заметно меньше. И чем больше он завоёвывал свое место в своем теле, тем меньше становилась дыра. Словно он передавал эту рану кому-то другому. Нет, это не лечение. Он отчего-то понимает, что это не оно. Лечение не может ощущаться… так. Так, как будто из него высасывают всю боль из раны, которую он чувствовал все это время. Дейдара знает, что рана не лечится. Она словно растворяется в этой пустоте как пламя свечи. Но всё ещё остаётся здесь. А если не в Дейдаре, то в ком? Этот вопрос скорее риторический, нежели серьезный. Понадобилось не так много времени, чтобы наворошить бардака. Поначалу — трудно. Трудно было вести себя тихо и осторожно. Это совсем не в его стиле. Но после стало легче. Гораздо легче. И теперь… Дейдаре осталось совсем немного. Открыть дверь. Узнать, что случилось за то время пока он был тут. В изоляции. В клетке. Пока отравлял изнутри, пока прорывался к свободе, заковывая себя в цепи. Сделал ли он всё, что требовалось? Сработало ли это? Или он восстановит связь, но ничего не изменилось, и он останется на том же месте, где и был? Может ли он… приоткрыть дверь сейчас? Совсем чуть-чуть? Чтобы узнать хоть на мгновение, хотя бы малейшую деталь? Может ли он выглянуть в щелку? Что он увидит? Получится ли у него сделать это совсем незаметно? Не скрипнет ли дверь, не окажется ли ручка слишком громкой? Ох… Черт… Он начинает думать также нудно и загадочно, как сам Сасори. Наверное, это его главное наказание. — Ха. Что же, это было забавно. Дейдара качает головой. Хватит маяться дурью и бояться просто взглянуть на результат… Хотя было бы проще, будь у него запасной план. Но его нет. Так что приходится работать с чем есть. Дейдара вздыхает. И решается. Совсем рискованно приоткроет связь. Она где-то внутри, в груди: как тонкая ниточка, колеблющаяся от каждого движения ветра. Она будет куда-то вести. И Дейдара даже знает куда. Он прислушается к ощущениям. К колебаниям ниточки. К Сасори. Заглянет в щелку. Только вот поначалу не поверит тому, что услышит. Связь резко оборвется, дверь захлопнется, а Дейдара испуганно дёрнется от громкого хлопка. Хотя, может, и не из-за него. Потому что то, что различит Дейдара, отпечатается в сознании как резкая вспышка света. Это заставит сердце сделать кульбит и резко упасть вниз, лёгкие — сжаться, а дрожь — пройти по спине вместе с мурашками. Это будет что-то запылившееся глубоко внутри, испытываемое, но давно забытое. А может даже одно из тех, которое постарались забыть. И это определенно не чувство ненависти. Хочешь, я умру, чтобы ты жил? Дейдара бледнеет. Ведь эти слова поражают до ужаса.

***

Дейдара сам подстроил кошмар Сасори. Нет, не так. Он отказался его убирать, хотя способность управлять снами Сасори открылась ему буквально пару дней назад: и то, он не мог строить новые, он мог внедряться и уничтожать уже имеющиеся. Дейдара был неким «ловцом снов», правда слегка упрямым, своеобразным и явно с собственным двойным дном где-то в глубине. С собственной целью, далеко не такой уж и мирной, как могло показаться в начале. Он наплевал на ту «приоткрытую дверь» и чувства Сасори, списав их на что угодно, кроме совершенно очевидного. Дейдара даже внушил себе, что слегка чокнулся. Не станет напоминать себе, что такие утешения никогда не работали. Свои чувства тоже пришлось снова утрамбовывать поглубже в землю, да притоптать сверху и накрыть чем-нибудь, чтобы, не дай бог, не восстало. Не то чтобы это сильно помогало. Скорее заставляло задумываться слишком часто. А внезапные провалы в себя никогда не были чем-то хорошим. А уж тем более, когда ненависть и пустота внутри начинала разбавляться лёгкими нотками понимания. Не столько ситуации, сколько чувств Сасори. А может и не чувств. А может и не ситуации. А может-а может пошел он к черту с такими размышлениями? Он что, философ или — пропади он пропадом — Цучикаге, который каждый лишний раз был не прочь поразмышлять «абы да кабы»? Надоело, честно, надоело, мозги кипят! Тут сделай, там сделай, переделай, здесь не забудь, да подумай хорошенько, чем это выльется! Он так на экзаменах не думал, да даже в битве против Учиха! Будь это настоящая битва, его бы давно прихлопнули и глазом не моргнули! Но не более. Ведь ворчи он сколько хочешь, да делать приходится. Часто это напоминает ему Хидана: тот тоже любил поворчать и повозмущаться, но пара слов Какузу — и побежит делать как миленький. Относительно. Именно поэтому прямо сейчас Дейдара стоял в лесу, где сосны простираются, кажется, в саму вечность, скрываясь в далёком тумане. Взлететь на птице в таком случае было бы ужасно глупо. Да и вряд ли возможно. Он оглядывается вокруг, подмечая как тут… тускло. И немного прохладно, брр. Но не сдвинется с места. Вот уж черт, никогда не знаешь, сможешь ли управиться с недавно появившимися способностями. Прямо сейчас то ли сон не позволяет ему сдвинуться с места, то ли сам Сасори подсознательно не даёт ему возможности. Хотя с последним он мог бы поспорить. Впереди перед ним яма. Он замечает ее не сразу, как будто туман перед зрением внезапно растворится, хотя Дейдара скидывает это на свою банальную невнимательность. В последнее время он довольно часто скидывает все на «показалось». Есть ли у этой отговорки лимит? Потому что в ее универсальности он абсолютно уверен. Что-то впереди резко выскочит из-за деревьев, мелькнув лишь очертанием человека прежде чем провалиться в яму и, видимо, застрять там. Среди этой тусклой гущи леса силуэт мелькнёт ярко-рыжыми волосами. Точно знакомыми… Дейдара испугается. Натурально, потому что был больше чем уверен, что определенно не слышал ни единого шороха или шага. Даже когда это нечто выскочило, явно собирая собой ближайшие ветки и падая в яму — там точно должен был быть глухой звук удара о землю — до ушей не донеслось ни шороха, словно Дейдара безвозвратно оглох. Именно когда он без собственного на то желания ступит навстречу — поймет, что все это время здесь не было ни звука. Даже собственного дыхания не было слышно, чего уж там говорить о каком-то силуэте. А. Точно. Силуэт. С яркими рыжими волосами. Дейдаре не потребуется и мгновения, чтобы понять, кто именно свалился в яму. Все ещё подчиняясь чьей-то воле, спустится вниз, управляемый словно марионетка — это вызывает невероятный гнев и неприязнь в груди, что скручиваются подобно мятой рабушке — и встанет позади ободранного, сжатого клубочка Акацуки. Весь грязный и рваный плащ будет сползать с одного белоснежного плеча, украшенного царапиной и небольшой ссадиной. Дейдара, не контролируя собственное тело, опустит руку и коснется. Сасори дрогнет, словно резко вырванный из собственных мыслей (Как всегда — подумает Дейдара и будет прав.) и обернется, ловя взгляд голубых глаз. Единое мгновение покажется нестерпимой вечностью, наполненной ожиданием одного и лёгкой боязнью другого… И относилось это к обоим абсолютно обоюдно. Дейдара сглатывает, убирая руку с плеча. Хотелось отвернуться и уйти. Не хотелось терпеть это тоскливо-жалобное лицо перед собой, лицо, которое ненавидел всей душой, когда очутился в этом темном аду, страдая от непонимания и грубого одиночества, стоя у края обрыва, ведущего в непроглядной безумие раз за разом, когда Дейдара хотел рубить сгоряча. Не хотелось смотреть на это лицо перед собой и сравнивать Сасори с чем-то слабым, чем-то, что хотелось только защитить, нет, Сасори совершенно не такой, никогда таким не казался, это все сон-верно, сон, во сне может казаться что угодно, не так ли? Разве мог Сасори, что всю жизнь представал перед ним в облике властного кукловода, быть таким слабым в этот самый момент, в этой вакуумной тишине и тусклых красках леса, деревья которого уходили ввысь, скрываясь в сером небе, из-за чего не видно ни конца ни края? Разве мог? Но и происходить могло тоже абсолютно что угодно. Дейдара хочет думать, что это лишь сон, что Сасори не управляет собой, что этот Сасори перед ним — не настоящий. Хочется в очередной раз внушить себе одну маленькую ложь. Ведь лимита нет, а значит, так можно. Всего ещё один раз. Всего ещё один раз ему хотелось бы забыть о ненависти на пару минут. Всего на пару минут Дейдара понимает, насколько Сасори хрупок и насколько легко его сломать. Что тот властный кукловод — вынужденная маска, под которой находится далеко не грубый мужчина, не терпящий обычной поддержки и ласки. И как же, черт возьми, оказалось легко прокусить его оболочку. Дейдара улыбнется. Вот она — его слабость. Он протянет руку. И это не будет неосознанный жест. Это будет победный ход.

***

Размышления давно стали неотъемлемой частью его самого. Это как вредная привычка Сасори — въелась глубоко в мозг и давит, давит, давит, заставляет думать, думать и думать, раз за разом предполагать исходы, изначально будучи уверенным, что ни один из них не случится. Вечно с этим копошащимся улием в мозгу он не может иногда справиться, уходя куда-то в себя. Куда-то подальше от всего этого. И все же, он возвращается к своим мыслям раз за разом, когда те словно поджидают его из-за угла, лишь бы уличить момент, когда можно снова напасть. Дыра в груди. Она стала меньше, она стала темнее, она стала незаметнее. И это не даёт ему покоя. Да, это то, чего он добивался, о чем он думал и на что надеялся. Это была догадка, но, черт, насколько же верной и точной она оказалась! Поменяться местами, заменить себя Сасори, навести бардак в его воспоминаниях, в его мыслях и чувствах, сделать все незаметно, настолько, чтобы тот и подумать не смел о том, что что-то не так. Трудная, невыполнимая задача. Результат которой сейчас сверкал у него в груди тусклым, едва различимым светом. Он сделал. Он выполнил. Он молодец. Он ослабил Сасори, отдав ему свою рану. И все же, остался последний ход. Осталось то, чего он ждал так долго. Надо просто уничтожить Сасори. Стереть отсюда к черту, ведь, кто знает, оставь его в живых и он сделает с тобой тоже самое? Кто знает, на что способен лицемерный человек, обманывающий его всю жизнь, а потом забравший тело как последняя тварь? Эта мысль о предательстве будоражит кровь и напоминает, зачем все это было начато. Верно. Свобода. Это напоминание отдает гулким набатом в голове. Это нельзя забывать. Это невозможно забыть. Дейдара кусает губы и прикрывает глаза, собираясь снова призвать Сасори. Только сейчас он заметит, что они летят куда-то. Куда? Зачем? А разве это так важно? Вытаскивание Сасори в подсознание схоже с техникой призыва. Такое же по энергозатратности и такое же по силе действия. Сделай пару печатей, представь Сасори в голове, произнеси пару слов — и вот он, перед тобой, сконфуженный но готовый. Управление телом снаружи не было затратным делом. Это больше похоже на автоматизированные движения, равно как дышать или моргать. Как если органы работают сами по себе, по команде мозга, только здесь чуть-чуть перевернутое представление о мозге, об органах, о-да это вообще неважно! Он снова упал в эту пучину мыслей! Они похожи на зыбучие пески или чёртовы лозы! Надоели! Он мотает головой, поднимая взгляд на буквально светящегося от дыры Сасори. Так вот, от какой атаки он умер. Жалко… Мог бы протянуть и подольше. Дейдара вздыхает. Какая разница, если он все равно мертв. А вот Сасори — ещё нет. Дейдара думает, что ему показалось, что это просто тени на лице Сасори от этой раны, что он не улыбнулся так мягко и нежно, что это все игра света и Дейдара на самом деле не видит его ласкового лица. Хотел бы он так думать. Да только когда Сасори молча шагнул вперёд, это было подобно резкой ледяной воде, пролившейся на его голову. Такой светлый, такой нежный, словно солнце, Сасори совсем не подобает тому мудаку, которого Дейдара тщательно выстроил в своей голове. И как он подошёл, шагнул навстречу, такой теплый и открытый, словно настоящий лучик. С этой глупой улыбкой. Наверное, ему показалось. Да. Верно. Просто показалось. А вот то, как Сасори, такой светлый и теплый, прижал руки к груди а потом в ужасе на них уставился — это точно не показалось Дейдаре. Правда он подумал, что сошел с ума, когда Сасори улыбнулся ещё ярче и теплей. Какого черта? Кто из них двоих тут сошел с ума? Дейдара хмурится на все это шоу и слегка притупленно смотрит на Сасори. Глупость какая-то. Что это такое? Почему его так передёргивает от осознания того, что сейчас Сасори ломает образ злодея, так тщательно выстроенного в голове Дейдары? А может, он притворяется, чтобы после подойти и с милой улыбочкой попытаться грохнуть меня, да? — Дейдара успеет подумать, что подобное вполне в духе Сасори. А ещё успеет подумать, что, черт, зачем он так много думает? Противоречия никогда никому не помогали. Никому. Никогда. Разве все это не одно большое недоразумение? Разве не стоило разузнать все чуть-чуть лучше? Разве Сасори мог так легко обмануть его, Дейдару, когда он лично видел все маски Сасори, замечал все его скрытые движения, знал его скрытые мотивы и-черт, он даже слышал его мысли! Хочешь, я умру чтобы ты жил? Дейдара резко дёрнется и помотает головой, пытаясь прогнать ненужные мысли. Чужие мысли. Это никому не поможет. — Дейдара? Он снова дёргается, как испуганный кролик — за что тут же корит себя — и фокусирует взгляд на Сасори, на его чуть по-живому странном лице, на его едва ли видной протянутой руке, остановившейся явно на полпути, где-то чуть ниже груди, не рискуемая подняться дальше. Впрочем, откуда ему знать, что творится в этой иногда пустой голове? Дейдара посмотрит на Сасори как на скучную картину, в которой давно не заинтересован. Как будто уже изучил его до корки. Но отзовётся, лишь ради того, чтобы увидеть отклик в чужом лице напротив. — Сасори. — буднично и обычно, так, будто пожелал «Доброе утро». Как и множество дней назад. Сасори и впрямь откликнется. Не словами, но телом — тут же дёрнется, обернется, вынырнет из мыслей, будто ожидая продолжения реплики. Но Дейдаре надоел этот кривой спектакль немых актеров. Он шагнет вперёд, как это сделал Сасори. Заметит, как Сасори сжался и поднял руки к голове, ожидая шум, гул и давящую на затылок боль. Дейдара знает, что тот ожидает этого. Запомнил-таки? Тонкая улыбка расплывается по лицу и отдает легкой злобой, хотя Дейдара понятия не имеет, почему. Кто здесь злодей? Он подходит ближе и ближе, пока не сокращает расстояние до пары метров. Нет, даже не так. Меньше метра. Он вглядывается в карие глаза Сасори, которые в ярком свете раны отливают насыщенно-бордовым цветом. Можно заметить толику жёлтого ближе к зрачку, но это слишком выбивается из общей картины. Алые закаты, темное вино и спелая вишня. Вот что такое глаза Сасори. Не шоколад или земля, не какао или кофе. Только опасная жажда убийства на дне темных в обычном свете глаз. Опасная и непредсказуемая. Незаметная. Но такая будоражащая и завораживающая, что невозможно оторваться от зрелища. Великолепный омут, в который можно погрузиться с головой. Наверняка Сасори вкурсе о своей маленькой способности, верно? Дейдара заметит, что к его волосам прикоснулись только тогда, когда почувствует натяжение от пальца, накрутившего на себя локон и падающего вниз. Станет ли он останавливать Сасори и отторгать его прочь? Нет. Не сейчас. Не тогда, когда это натяжение кажется таким важным и привязанным. Не тогда, когда Сасори будет нежно смотреть на его волосы, словно боясь встретиться глазами. Перед ним настоящий Сасори. Слегка неловкий, но решительный и уверенный. Дейдара мысленно ловит вздох из приоткрытых губ Сасори. Отдельно все эти черты — походка, взгляд, движения — не имеют ничего важного, но вместе… Они приобретают странное очарование, такое робкое и невинное, но такое яркое и ласковое, оно окутывает с головой и заставляет чувствовать что-то похожее в ответ. Дейдаре кажется, что его натурально ведёт, ведь все негативные размышления до этого начало сдувать как пыль от порыва ветра. Раз за разом вспоминаются непривычные мысли Сасори. И его движения сейчас подтверждают эти мысли раз за разом. Раз. За. Разом. Это странно. Это невозможно. Это безумно. Но это происходит. Ощущение, что он чувствует его. Его мысли, его чувства. Его неприкрытую ничем нежность и такую наивную открытость, что это почти смешно. Боже. Дейдаре хочется смеяться от своих мыслей. Он запутался в себе, он ослеп, он поглупел, но даже со всем, что с ним случилось… Он чувствует любовь Сасори насквозь. Это невозможно. Это хочется отрицать. Но так оно и есть. Ему хочется внушить себе, что это ложь, что он сам все придумал и теперь лишь глубже тонет в недопонимании, но, черт… Абсолютно всё указывает только на это. И ничего более. И это просто безвозвратное безумие, охватившее с головой. И Дейдара не чувствует негативных эмоций. Ни от Сасори. Ни от самого себя. Это больше интригует, нежели пугает. Впрочем, Дейдаре не привыкать. Он сдерживает улыбку, полную чистых догадок, оказавшихся как никогда верными. Прямо в яблочко. Сасори не обязательно знать. Но от этой щемящей ласки, нежности и банальной любви хочется опустить руки и сдаться, как последний трус. Никто его не любил. До этого момента Дейдара даже не знал, каково это — когда о тебе волнуется кто-то ещё, кроме самого себя. Но нужна ли ему эта любовь теперь? Нужна ли она от того, кто предал его? Кто практически убил его? А был ли это Сасори? Теперь, с этими чувствами, ни в чем нельзя быть уверенным. Единственное, в чем он может быть уверен — это в том, что он ни в чем не уверен. И такова правда. Но не судьба, которая зависит только от Дейдары и его решения. А противоречия снова кружат в голове, словно коршуны, готовые наброситься на любую добычу. Берегись, Дейдара, следующая добыча — ты. Было бы смешно, не будь так правдиво. Что ему делать с этим маленьким чувственным откровением, чья причина сейчас стоит напротив, сверкая рыжими как рассвет волосами? Загадочная причина, мотивы которой более мутные, чем та река, в которой он чуть не попрощался с жизнью. Но одно мешает ему больше всего: Ему нужно убить Сасори. Отчего-то эта мысль далеко не радует. Она становится балластом, оседает в сознании словно очень тяжёлый и непосильный груз, заставляет все его естество противиться лишь одной этой мысли-нет, не так, даже идее мысли, легкому дуновению посыла. Дейдара впервые осознает, как сильно дрожат его руки, когда не может с первого раза сжать их в кулак. Ногти лунками впиваются в кожу, оставляя глубокие следы. Пытается отвлечь себя лёгкой болью: кусает губы, не контролируя себя, до такой степени, что мягкая ткань лопается, позволяя крови вытечь и осесть на языке резким вкусом металла. Это помогает. Острая боль помогает. Но едва ли на пару секунд. Мысли в голове не перестают кричать о том, что это — неправильно, что это — ошибка, что нужно остановиться, нужно прекратить, нужно взять себя в руки! Дейдара не понимает. Почему он колеблется? Почему все это время тяжёлое чувство в груди, о котором он старался не думать, только сильнее надавило в самый важный момент? Почему он медлит? Почему его тело, словно не его вовсе, словно та марионетка снаружи, противится? Почему он так сильно сомневается? Почему он так сильно не хочет заканчивать то, что начал и к чему готовился все время, проведенное в этой темной, пустой клетке? Разве он не хотел выбраться на свободу? Но… хотел ли пробраться таким путем? Нужно сделать это. Нужно остановиться. Надо закончить начатое. Надо все изменить. Он должен убить его. Он должен всё исправить. Он хочет убить его. Он не хочет убивать. Путаница в голове. Разрозненность. Это все давит, это все заставляет метаться из стороны в сторону, буквально разрываясь на части между двумя мнениями. На любое действие есть противодействие. На любую мысль найдется противоречие. — Что ты чувствуешь ко мне? И этот вопрос, черт возьми, был именно тем, чем он должен был задаться с самого начала. Дейдара уже не чувствует боли от прокусанной губы. Чувства внутри ураганом сметают все к черту, когда он сам не может понять, что происходит. Но он старается, правда. Старается понять, и глаза невольно меняются, и небесный океан плещется в волнении, и лицо незаметно искажается, невидимое в этой свето-тени, когда он сжимает зубы до скрипа — линия челюсти становится резче. Он не может это терпеть. Это невыносимо, и невыносимо от того, как долго копящийся ком мыслей сейчас, словно воздушный шар, лопнул, распространяя себя повсюду, заполняя пространство. — Скажи мне. Дейдара лишь краем мысли осознает, что делает. Он поднимает кулак, сжатый совершенно неправильно, оставленный в том положении, когда ногти полумесяцами впивались в светлую кожу. С ним едва ли получится нужный удар. Может, именно этого он и хочет. Кто знает? Он уже сам не в силах разобраться с этой внезапно настигнувшей бомбой. — Скажи. И Дейдара бьет. Со всей эмоциональностью, выраженной в одном ударе. С некой болью, которая тут же резко отдает в пальцы и руку от неправильного положения кулака. Бьёт безбожно, как будто пытается этим ударом выкинуть все чувства, все мысли из своей головы, так внезапно настигнувшие. И Сасори падает. Но Дейдаре от этого не лучше. Ничуть. Наоборот, показалось, что вместе с ним упало что-то ещё. Внезапный порыв поднять Сасори отзывается покалыванием в руке и болью в губах. Это отрезвляет. Наверное. По крайней мере, прежняя мысль об убийстве возвращается. А правильная она или нет — он разберётся чуть позже. Когда пути назад уже не будет. Дейдара не понимает своих ощущений: грудь сдавливает до попыток вдохнуть, тело трясет как в приступе, а он сам ощущает такую невероятную панику, как если бы все его стратегические планы пошли ко дну одним лишь ходом врага. Хотя Сасори даже не ходил. Как там это в шахматах называется? А, впрочем, какая разница. Он не может проиграть. Не теперь, когда Сасори стал главным врагом и предателем (?), не теперь, когда наконец может закончить начатое. Он должен закончить начатое. Ведь проигрыш здесь явно стоит немалой цены, которую Дейдара точно не хочет платить. Но точно ли выигрыш принесет победу? Дейдара заторможенно сядет на Сасори, смыкая дрожащие руки на чужой шее и сдавливая гораздо слабее, чем хотелось бы. Почему он не сопротивляется? Почему Сасори все это время ведёт себя как смирившийся перед казнью? Почему он не делает ничего, когда Дейдара пытается убить его? Разве это не очевидно? Разве это не очевидно?.. Когда Сасори прикрывает глаза — когда Сасори смиряется — то это бесит Дейдару так сильно, что он готов ему же на зло не просто не дать ему умереть, а затянуть какой-нибудь скандал, как в чертовой мелодраме. Но Дейдара лишь скрипит зубами и желает убрать руки. Конечно, он не делает это. Он не в силах понять, почему все его естество противится Он не хочет даже попытаться разобраться с этим ворохом в голове. — …Больно. Слышит хрип, который будет слишком оглушительным в его голове, который пройдет как нож по маслу — быстро, резко и даже болезненно. Сначала хватка слабеет, пропорционально с приходящим, открывающим глаза осознанием. Как если бы Дейдара пытался понять — кожа под его руками, или просто небольшая галлюцинация. Пытался бы незаметно прощупать, сконцентрироваться на ощущениях, что угодно, лишь бы понять сполна. А после он одергивает руки так, словно коснулся кипятка. Смотрит на ладони, будто те и не его вовсе, а лишь чья-то мелкая прихоть, выраженная в контроле телом. Он сам себе враг — Ты настолько сильно ненавидишь меня? Он сам себя не может понять Он снова утопает, слепо смотря куда-то вниз, пока его заносит в новый круг осознания. Барьеры рушатся один за другим. Глаза открываются шире и шире. Он почти шокирован видом всего, чего он не замечал. Холодные руки касаются щек, и это ощущается как внезапный укол иголками. Как что-то резкое, почти болезненное. Это помогает вспомнить вопрос, помогает сквозь пелену понять хотя бы половину его смысла Дейдара отталкивает руки почти испуганно. — Нет. — ответит быстро и четко, обрубая все на корню. Он не ненавидит его. Нет, не так Он не ненавидит его. Это был тот самый вопрос, который оказался так нужен. Или же один из них. Он правда не ненавидит. Он правда лишь слегка запутался, не позволяя себе даже взглянуть на истину. Так не пора бы начать? Качает головой. Нет. Нет. Нет. Нельзя забывать свою цель, над которой он уже не так уверен. Он разберётся с этим позже. Проблемы должны идти по мере их поступления, верно? Верно, конечно. Ему нужно сделать это. Это необходимо. Это важно. Он должен решиться на это. У него нет выхода. У него нет другого варианта Он не хочет признавать то, что лишь внушает себе это. Достаточно просто взглянуть на Сасори, верно? Он ведь так презирает его. Он ведь предал его. Иначе быть не может. Дейдара сжимает руку в кулак и сжимает зубы Собственное сердце колотится так сильно, что его наверняка слышит не только Дейдара. Он заглядывает в темные глаза под собой, чья радужка отдает темной вишней на свету. Это не подкрепило уверенности. Это разрушило ее к черту. Дейдара поднимает кулак, намеренный убить. Дейдара решается на это как на мимолётный порыв, как на оставшуюся решимость в его руках. Он все это время смотрит в его глаза. Он все это время колеблется. Та едва ли заметная пауза в момент удара была не случайной — хотя его кулак дрожал совсем непроизвольно — отчего-то Дейдара искренне надеялся, что Сасори даст отпор. Что он остановит его от этой ошибки «Прости» — думает и старается передать во взгляде. Дейдара смотрит на осколки души внизу, на отключившегося Сасори, и чувствует, что его съедает заживо, что он разрывается на тысячу кусков словно бумага, что он взрывается заживо, варится в кислоте и горит в пламени одновременно. Он чувствует себя так плохо, словно решил сам себе вырывать сердце. Возможно, это отчасти и так. Дейдара дрожащими руками касается лица Сасори, ощущая, как его колотит изнутри как при лихорадке. Он не должен был этого делать. Не должен был. Нет Нет Нет Нет Он шепчет эти слова, вжимаясь пальцами сильнее, желая почувствовать холодную кожу под подушечками. Он чувствует, как сердцебиение учащается, как дышать все сложнее, как грудь сдавливает невероятной болью посередине, настолько, что хочется выдрать свои лёгкие, лишь бы не дышать вообще. Может, так станет легче. И он знает, что это никак не связано с раной, он знает, что это все — не раны, полученные им когда-то. Это что-то внутреннее, что-то темное и невозможное, что-то ужасное, что таилось на глубине несколько лет, чтобы так легко, словно пуля, выскочить наружу. Дейдаре достаточно было дать мелкое послабление, чтобы позволить собой крутить. И это не так, как сасори крутит марионетками. Это то, как Дейдара крутит сам собой, запутавшись в нитках. Он чувствует, как его пальцы, руки, плечи-нет, все его тело охватила дрожь, когда он сквозь затуманенное зрение видит бессознательного Сасори. И эта паника, это живое безумие словно становится ещё гуще, ещё хуже, ещё больнее, когда он допускает мысль о том, что все могло быть иначе. Он мог бы не делать этого. Мог бы оставить все как есть. Найти общий язык с ним. И наступить на горло своей гордости? Чушь и абсурд. Но что-то в нем кричит, что так и должно быть, должно быть правильно, не должно быть иначе. И он снова разрывается между двух огней. Мысли путаются. Невозможно что-то предпринять или думать о чем-то, когда тебе настолько страшно — Боже, я ниндзя, чего мне боятся, когда я могу убить любого? — что кажется, будто ты умрёшь прямо здесь и сейчас. И это правда страшно. То, куда он загнал себя. То, куда он загнал их обоих. Грудь болит сильнее, чем когда ему нанесли смертельный удар. Дыхание застревает где-то внутри, и как-будто пытается выбраться, подобно лопнувшему шару. Он переживает паническую атаку ещё несколько минут, хотя не осознает ни секунды, пытаясь прийти в себя. У него получается смутно осмыслить только когда зрение становится более ясным, а боль — более глухой. Хотя это лишь небольшое везение — быть в рациональном сознании, когда весь мир вокруг начинает рушиться к черту. А ты можешь лишь смотреть и стараться удержать его чуть дольше. Потому что понятия не имеешь, что делать в руинах. Хотя, не то чтобы его мир изначально был «в порядке». Руки перестают дрожать так сильно, когда мозг снова кипит от мыслей. Почти нездоровых, но отвлекающих. Дейдара понимает одно-нет, единственное в чем он уверен — он вряд ли переживет все это, если продолжит. Если не свернёт с дорожки прямо сейчас. Он знает, что Сасори ещё жив. Знает. Он чувствует стук его настоящего сердца под собой, чувствует его слабое дыхание и едва ощутимое движение груди. Чувствует, что его ещё можно спасти. Он не уверен, что мысли в его голове — правильные. Но они жужжат настолько сильно, что уже сдавливают виски. И среди сотен он в силах зацепиться лишь за одну. Он может все исправить. Эта мысль становится слишком яркой и осознанной во всем этом ворохе безумия, что накрывает с головой. Да, он одной ногой в могиле, выротой собственными руками, но он в силах выйти. Он в силах спасти себя. Он ещё может. Он может. Может. Может. Он ведь сотни раз выходил сухим из воды, разве сейчас будет не так же? Это почти заставляет смеяться. Ведь спасти Сасори — это спасти себя самого. Он должен всё исправить. Иначе сам не выживет и это окажется не более чем простым и глупым самоубийством. Он умрет от собственной глупости. Потому что перепутал ненависть с любовью, покрытой болью и правилами ниндзя. Покрытой предательством и вечным недоверием. Покрытой любой грязью, лишь бы затмить светлое чувство. Перепутал. Он убил его. Он убил его? Дейдара кусает губы и касается чужой груди. Света почти нет. Нет. Нет-нет, свет же есть, он есть а значит, он ещё жив. И на этот раз он не пытается себя обнадёжить, не пытается сделать вид что все не так плохо! Потому что он правда жив! Слабо, но жив. Жив же? Он безумно сильно хочет верить в это. Ещё сильнее — чтобы это оказалось правдой. Инстинкты шиноби не обманешь. Всегда с одного взгляда можно узнать мертвеца. Так почему же сейчас он так колеблется? Потому что боится узнать наверняка? Боится ошибиться? Или… Дейдаре хочется ударить себя. Очень сильно. Хочется успокоить себя, хочется перестать метаться из стороны в сторону. Не хочется быть запутанным снова. Но, может, ещё не поздно все исправить. Лихорадочные мысли в голове бьются как пчелы в тесном улие. Дейдаре больно в груди от ещё не до конца прошедшей паники, ему почти невозможно дышать, он готов задыхаться просто от страшных мыслей, которые рисует его подсознание. Достаточно смотреть на тело под ним, чтобы бояться всего, что происходит рядом. Ситуации, напарника, звука учащенного дыхания и собственных рук, что дрожат мелкой рябью. Может, он уже давно сошел с ума, просто не хочет признавать это. Но, боже. Он правда не знает, что ему делать. Он знает только то, что Сасори должен вернуть этот свет. Эту рану, что иногда так жутко и фантомно болит. Болит, но доказывает, что ещё живой. Что ещё можешь двигаться, дышать, думать и сиять. Может, он смог бы поделиться своим. Идея — безумнее, точно безумнее, чем все его планы в жизни — никогда не казалась такой яркой и здравой. И пускай он никогда не был настолько неуверен в себе — этой догадке он доверяет сполна. Даже слишком. Риск настолько большой, что выйдет скорее «почти ничего или ничего», вместо «всего». Дейдара чувствует, как паника сменяется клокочущим внутри мандражем. Практически фееричным, ожидающим и предвкушающим. Истерическим? Потому что он будет самым настоящим идиотом, если не попробует. Он не знает, как. Он не понимает, что делать, чтобы осуществить задуманное. Но, черт, кого это останавливало? Он всегда разбирался с проблемами на месте, по мере их поступления, а не раздумывал заранее. Конечно, весь этот гигантский гениальный план — одно большое исключение, но все же. Он должен попробовать. На деле, у него не то чтобы был выбор. Потому что он понимает, что хочет спасти. Безумно хочет его спасти. Дейдара кусает губы, жмурится и сжимает руки в кулаки. Да, он дурак, он признаёт это в первый и в последний раз, он сглупил, потерялся, фатально ошибся, но, черт он не хочет такого конца. Он правда не хочет. Он не уверен, что чувствует это в полной мере, там, внутри, но он в полной мере осознаёт: Он и сам без него долго не протянет. Эмоциональный и зависимый от эмоций. Шиноби, который предпочел выбросить правила и взорвать их вместе с творением. Обещавший себе идти до конца и запнувшийся прямо у цели. Вряд ли он может жить по своим прошлым установкам, учитывая последние случившиеся события. Вряд ли он будет вести себя также, как прежде, словно все произошедшее — очередная унылая миссия. Вряд ли он теперь скажет себе «заинтересован» вместо «ослеплённо влюблён». Потому что сейчас он готов отдать всего себя тому, кто лежит без сознания по его вине. Конечно, он не признает ни слова. Это не так-то просто принять. Не перед самим собой. Не сейчас. Не в этот самый момент. Понять — да. Но рациональность — не чувства. Дейдара зарывается руками в волосы, оттягивая их. Так, чтобы прийти в чувство и посмотреть дальше пучины своей души. И он обратит внимание на свет Сасори, что становится тусклее. Разница почти незаметна, но… Она заставляет учащенно дышать и бояться. Ему нужно поторопиться. Его чувства — не то, что стоит обдумать сейчас. Но Сасори… Дейдара чувствует лёгкую панику, когда кладет руки на оставшийся свет. Наверное, так? И сработает ли вообще? Это можно сравнить с передачей чакры. Как если бы соединить мосты, начало к началу, источник к источнику. Он часто пользуется ртами на своих руках, пропуская чакру в глину, а потому они изначально настроены на что-то вроде передачи. Он правда хочет верить и надеяться, если это поможет успокоиться. Если представить свой свет как чакру, это позволит ей передаться? Позволит же? Или нет? Он сжимает плащ Сасори в кулак, чувствуя удушающую беспомощность. Как он может быть уверен? План, казавшийся идеальным, на деле имеет безумно много проблем. Как это должно работать? Это звучит бредово, по виду также… Так как? Как он может… оживить его? Дело ли в свете? Конечно в свете, — тут же отдернет себя. — иначе быть не может. Но с глиной проще — это вещь, где неважно, в каком именно месте начнет вливаться чакра, ведь это совсем не влияет на взрыв. Но человек-нет, Сасори… Как заставить свет в его груди идти не просто по рукам, а к свету Сасори? Не выльется ли свет мимо? Или сквозь? Сконцентрироваться на двух вещах одновременно — невозможно. По крайней мере, не ему. Он пробовал, и это кончалось двойным провалом, нежели победой. Он раскроет плащ Сасори, касаясь руками черной майки. Странно. Видел ли он её когда-то? Дейдара крутит головой, прогоняя странные мысли. Дышит глубоко, сводя на нет панику и бурные чувства. Вертит плечами, унимая дрожь не столько в руках, сколько во всем теле. Прикроет глаза. Он обязан сделать это. Спасти его. Как он может позволить умереть тому, кого любит так отчаянно? И Дейдара начнет. Это будет похоже на наполняющуюся ёмкость с водой, медленно и плавно. Лёгкий упадок сил окажется незаметен. А может и проигнорирован. Чувства отличаются от чакры. Если та текла как само собой разумеющееся, привычное и лёгкое, то свет был схож с чем-то очень плотным и тягучим. Не то чтобы он ожидал, что это будет просто. Но вытаскивать из себя силком окажется слишком трудно. В голове всплывают образы и отрывки странных воспоминаний. Как если бы вся жизнь пролетала перед глазами. Забавнее то, что во всех этих воспоминаниях главным кажется далеко не сам Дейдара. — Данна! Где Вас черти носят?! Там Лидер-!.. Клокочущее раздражение, подстегивающее шаг, испаряется в один миг, когда в комнате он не находит того горбатого старика, что так бесил и нервировал одним своим видом, похожим на закрытый мхом камень. Он замирает как вкопанный. — …Ты ещё кто, м? В комнату его стремного напарника возможно попасть незамеченным? Он не помнит в их организации этого рыжего и смазливого парня. Но, кажется, эта знакомая аура говорит сама за себя. Зловонный такой запашок. Он бы даже сказал де… — Дейдара. Ох. Он понял. Кажется, это становится интересным. Их первую настоящую встречу он и впрямь запомнил вполне дотошно. Это расслабляет. Воспоминания помогают успокоиться и не быть взволнованным больше, чем есть уже. Помогают отвлечься. Помогают свету литься чуть легче. Нет, не воспоминания. Сасори в них. Все же, самые яркие — именно с ним. И, конечно, он понял это не с первого раза. На деле, ему трудно признавать, что истинный облик понравился ему сразу же. Этот мужчина определенно постарался над внешностью, хотя в ней не оказалось ни грамма выдумки для приукраски. Дейдара не сдержит лёгкой ухмылки от следующей мысли. Ведь очевидно, что характер у них обоих — далеко не сахар. Болеть — его кредо. Он уверен, Сасори думает именно так… Потому что иначе не сказать, почему тот уже битый час читает лекцию о том, что «ходить босиком — вредно, глупо, грязно, отвратительно и ещё 16 подходящих слов по значению». Он понимает. Он правда понимает, что болеющий напарник — как кость в горле, но, уж извините, не все здесь — умелые мастера-марионеточники. И все же… Разве читать нотации сейчас — не бесполезное занятие? Сасори сам говорил: Дейдаре что в лоб, что по лбу… Так почему он… — не беспокойтесь, Данна. Я буду в порядке. И резкая тишина окажется непривычной. — …Дейдара. Странно. В этом вздохе не было раздражения. Наверное, Сасори тоже заболел. Дейдара не был уверен, в какой именно момент перестал думать о Сасори как о бесчувственном напарнике. В какой именно момент стал смотреть глубже, присматриваться с другой стороны и замечать его в поле зрения первее всего. В какой-то момент он просто перестал восприниматься как очередная марионетка в ряду таких же деревянных кукол и Дейдара начал видеть. Видеть едва ли заметные эмоции на бледном лице, которые определенно желали быть скрытыми как можно глубже. Как если бы они были слишком болезненными для него самого, и он закрывал их подальше от любопытных глаз. Но Дейдара начал видеть. На деле, он был без понятия что подарить на день рождения Сасори. Просто как-то так вышло, что их совместное время вылилось в одну большую мастерскую вместо комнаты, где каждый решил не просто работать над своим, но и понять чужое. Конечно, истинное искусство именно взрыв! Но все же… — Вот. С днём рождения, Данна. Он не знает, почему решил сделать что-то вроде глиняной куклы. И пускай Дейдара чувствует странное смущение, отступать он и не подумал. Сердце бешено стучит в груди, когда другой мастер, Сасори, смотрит на подарок слишком долго, как будто примеряясь. Сломает и выкинет? Но он никогда так не сделает. Верно? Нервозность усилится. Да возьми ты уже!.. — Пф. Дейдара… Дейдара поднимает взгляд. Кажется, он услышал смешок? Но лицо Сасори скажет само за себя. Ведь… Дейдара впервые видит такую искреннюю улыбку. Влюбился ли он в тот самый момент? Или это стало отправной точкой к этой небольшой близости? Он правда не знает, он не уверен что вообще почувствовал в тот момент что-то кроме удивления и изумления. Он всего-то подарил подарок. На день рождения, который никто никогда не праздновал. Едва ли он вообще хоть когда-то думал над своими чувствами. Если и были попытки, то мимолётные и не стоящие внимания, да и в любом случае, всегда, в конце он бросал это дело, потому что каждый раз находилось что-то поважнее. А может, он просто не хотел зацикливаться на этом подольше и откладывал, пока собственные эмоции не поставят перед фактом, настолько срочные, настолько сильные, захлестывающие и сметающие, что перекрывали все дела и отмазки. Иногда его просто ставили перед фактом. И куда от этого деться? Алые волосы сверкают на закате как настоящая драгоценность. Дейдара видел одну такую, красная и блестит. Только как же называлась…? Сасори что-то говорит. Открывает рот, да только слов не слышно. А Дейдара смотрит. Все также завороженно. Кажется, он слегка недоспал сегодня? Ах, надо будет поспать… — …ра. Он дрогнет, приходя в себя, и встретится глазами. Каждая часть — красива. Он всегда был таким ангело-подобным, или это просто красота «истинного» искусства, что раскрывается в закате? — Дейдара. Да нет. Все же он великолепен и без заката. Связь в виде света обрывается в тот самый момент, когда чувства прорывает как из лопнувшего шара. Он потерял концентрацию в тот самый момент, когда этот бархатный тон словно раздался прямо за ним, совсем рядом — только обернись и протяни руку. Да только сквозь это гулко стучащее сердце он поймет, что оборачиваться не надо — там ничего ждать не будет, ведь Сасори прямо перед ним, все ещё без сознания, точно как опустевшая оболочка марионетки. Мысль дойдет лениво, но всколыхнёт любопытство в груди. Видел ли Сасори сейчас те же воспоминания, что и он? Дейдара убирает руки слишком заторможенно, буквально ощущая как прерывается тепло и голые, ничем не прикрытые ладони обжигает прохлада вокруг. Свет в его груди стал темнее. Но Сасори — наоборот ярче. Определенно ярче. Можно даже сказать, живее. Но он не откроет глаза. Да и внешне ничего не изменится — наоборот, покажется, будто стало лишь хуже. Но Дейдаре кажется, что стоит подождать. Совсем немного. Никто же не просыпается сразу после лечения, верно? Он чувствует себя на месте Сасори, который вечно говорил о ненависти к ожиданию и презрению к опоздавшим. Ожидание стоит жизни. Так почему же сейчас ты опаздываешь? — он подумает с тревогой, набирающей в груди обороты. Со страхом, впивающимся иглами внутри. С едва заметной надеждой и безумным желанием увидеть, всего на мгновение, как двинется рука или задрожат веки. Не заметит, как затаит дыхание. Как рука сожмется в кулак. Как давно лопнувшая губа опять отзовётся болью, а лицо искривится в непонимании. Он не понимает. Не знает, сколько нужно ждать. Не знает, сколько уже прошло. Не знает, сколько ещё осталось. Да и откуда ему знать? Будь на его месте Сасори, он бы все решил. Будь на его месте Лидер, Сасори бы уже очнулся. Черт, будь на его месте кто угодно и этой ситуации бы никогда не произошло. А все потому, что он сам себя убил. Сам раскопал себе могилу, сам запрыгнул, да и сам закопался. Ещё и других за собой утащил. Нет, не просто других. Его. И единственное, что он может сейчас, своими внезапно ослабевшими, растерянными телом и душой — это молиться, пока язык не отсохнет. И конечно же, откуда ему знать хоть одну молитву. Даже Хидан пригодился бы здесь. Как бы смешно не звучал весь этот абсурд. Может, он снова ошибся? Тогда он обречён. Но он так хочет снова услышать свое имя, сказанное этим бархатным тоном. Так хочет увидеть то беспокойство в глазах. Так хочет вновь разглядеть эту яркую улыбку. Так хочет любить. Хочет безумно, что словами не передать. Да только в душу заглядывать — ещё больше потеряться. Он хочет позвать. Хочет услышать ответ. Он падает лбом на твердую грудь, не чувствуя сердцебиения, движения или дыхания. Ему плевать на боль от неудобного положения. Сейчас он сам далеко не на первом плане. И он позовет. Это будет едва слышный, едва различимый, до боли, до ужаса дрожащий шепот. Это будут его последние силы. Последняя надежда и вера. Последняя любовь, о взаимности которой он даже не мечтает. — Сасори. И это имя, совсем отличное без своего «Данна» покажется чем-то новым, резко-неуважительным, совсем иным. Но таким до боли родным, что под сердцем щемит как в тисках. До скрипа зубов и сдавленных всхлипов. Это правда его последние силы. Свет горит, но сам он чувствует, что погас. Что ураган улёгся, ожидая смертельной волны, и внутри окажется такая всепоглощающая пустота, что это окажется хуже жизни. Хуже свободы. С таким не захочется жить. Без него не захочется жить. Дейдара сжимает плащ Сасори в своих руках, чувствуя, что плечи дрожат. До срыва недалеко. Тот будет подходить неторопливо, взбираясь вверх от груди, пока не сдавит болью в горле и тремором в пальцах. Это будет так плохо, так больно, что захочется кричать, да сил не хватит. И придется терпеть. Терпеть и ждать. Да только чего — кто его знает. Если долго что-то ждать, может, чего-то ты и дождешься. Правда это вряд ли понравится тебе, но все же. Тоска, печаль и одиночество, глубоко спрятанные внутри под тремя замками и множеством чувств, выходят наружу, ломая барьеры. Ощущается не хуже костей. Всех разом. Да вот только кости залечить можно будет, а с душой, изломанной в пыль, можно только умереть или потерять себя. Потерял ли Сасори себя ещё давно? Он не хочет думать об этом. Не хочет думать о том, как несчастна оказалась его любовь да и он сам. Не хочет думать о том, что все могло быть иначе. Не хочет думать. И среди этой пучины тоски, среди этого водоворота отчаяния, этой пропасти смерти в его груди, он услышит. Как ведро ледяной воды. Как настоящая магия из тех сказок про колдунов, которые лечили болезни одним взмахом палочки. Все негативные чувства замерли и исчезли в тот же миг. Осталось что-то другое. Что-то скептичное, но верующее. Что-то неуверенное, но решительное. Одно мгновение. Его было достаточно, чтобы остановить время для Дейдары. Его было достаточно, чтобы перевернуть весь мир и две маленькие жизни. Всего одно слово. Одно хриплое, едва различимое, тихое и очень бархатное. — Дейдара. Он поднимает голову с чужой теплой груди. И встречается. Со взглядом безумно уставших, но таких родных темных глаз. С алыми, сверкающими как рубин на закате волосами. Но самое важное. С этой искренней, нежной, невероятно влюблённой улыбкой. И, невольно улыбаясь в ответ, Дейдара ясно понял. Понял, что спасён.