Любимые из бродячих псов

      Помощь подоспела вовремя, и враги, не дававшие северным территориям области Ава покоя кровавыми набегами, были не только отброшены назад, но и загнаны бесстрашными преследователями вглубь собственной территории с одной целью — раз и навсегда посеять в их сердцах и сердцах их хозяев благоговейный трепет перед людьми Мори Огая.       И, в первую очередь, перед самим рыжим дьяволом Накахарой Чуей — его верной и не знающей пощады и жалости правой рукой.       Как и обещал, Накахара-доно лично ходатайствовал перед своим господином о как можно скорейшем ответе на переданное ему Дазаем Осаму прошение Фукудзавы. Он же, потеряв былое безразличие к мелким дрязгам соседствующих кланов, доселе служивших скорее источником пополнения казны сёгуната, чем поводом продемонстрировать свои навыки непревзойденного мечника и мудрого не по годам военачальника, руководил отбором людей и их снаряжением, отчаянно подгоняя отправку отрядов, которые с дозволения своего грозного господина тоже возглавил сам.       Мори-сама не только не возражал против подобного рвения со стороны своего прославленного подчиненного: после того, как в обширных владениях самого сёгуна наконец-то воцарился мир, Накахара прозябал без дела, день за днем проводя в праздности и разврате, что впрочем не мешало рыжему дьяволу сохранять прекрасную боевую форму и порядок среди вверенных ему воинов. Мори Огай нисколько не подвергал сомнению и то, что нынешний поход также будет более чем успешным ввиду отчаянной храбрости и доблести рыжеволосого самурая. Хоть и не таким скорым, как желалось.       Так и вышло: после победного возвращении в начале осени во владения Фукудзавы-сама Накахара оставил почти всех своих людей для охраны границ, как и было оговорено в прошении, а затем вернулся в свой замок, покрыв себя еще большей славой и лестной молвой. Откуда ему было знать, что враг окажется гораздо коварнее и вместо того, чтобы выйти на честный поединок, в обход кровавых схваток с помощью наемных убийц подло ударит в самое сердце клана Фукудзавы — по его семье.       И что тот красивый юноша, Дазай Осаму, сумевший за одну единственную встречу лишить Накахару душевного равновесия и покоя, чего не удавалось еще никому, возьмет на себя вину за случившееся. Ведь это он, передав прошение, должен был гарантировать не только защиту территории своего господина, но и неприкосновенность его жилища, безопасность его жизни и жизней всех членов его семьи.       В день, когда по традиции Дазай должен был совершить сэппуку перед оставшимися в живых членами семьи Фукудзавы-сама и главами дружественных ему кланов, Накахара едва не лишился рассудка. Он готов был ценой своей собственной жизни спасти того, кто отныне жил в его сердце подобно соловью на ветке цветущей сакуры. Похитить, увезти как можно дальше, даже если бы пришлось снова с ним сразиться — такой человек, как Дазай ни за что не пошел бы против своей чести. Спрятать от посторонних глаз как бесценное сокровище, только бы знать, что юноша цел и невредим…       Но навестить дом Дазая он смог только спустя время, которому совершенно потерял счет. Вместо былой праздности Накахара-доно с головой ушел в изнурявшие тело многочасовые тренировки, оттачивая мастерство верховой езды и владения мечом, и без того доведенные им до совершенства. Или же в часы безмолвного созерцания гладких, словно шелк, вод маленького пруда около замка, вместо покоя и равновесия лишь до безумия опустошавших его, поскольку в душе его не было более места спокойствию.       В письме, почтенно переданном высокопоставленному гостю одним из слуг Дазая Осаму, были лишь несколько строк, написанные его рукой:       Ты остаешься,       Я ухожу — две разные       Осени для нас       На глаза жестокосердного воина невольно навернулись слезы: в одно из своих последних мгновений Дазай думал о нем, как и молвил Накахаре при расставании. Пророчил тому, кого уже не смог забыть, жизнь, и не печалился о собственной смерти. Чтобы однажды, в одной из будущих жизней встретиться вновь — подобно соловью, нашедшему приют на ветке цветущей сакуры.