Erase and rewind

Сонхва знал, что этот день наступит. Когда что-нибудь обязательно пойдет не так. Благими намерениями вымощена дорога в ад. Но Пак и подумать не мог, что всё обернётся подобным образом. Он развивал в своей голове самые немыслимые картины. От того, что клиенту внезапно вернётся память до того, что сам Минки приставит дуло к его виску, попросив всё-таки стереть ему память. Но никак не в результате правительственных действий… Слухи о секретных государственных разработках в области просмотра воспоминаний перестали быть таковыми. Теперь это реальность. Разгул внизу поутих. Большинство посетителей уже попросту не в силах стоять на ногах. Честно говоря, за пару лет нахождения в этом клубе парень никогда даже не пробовал забраться на крышу. Лестница не казалась ему особо надёжной, выполняя больше дизайнерские функции, нежели действительно рабочие. — А ты и правда отчаянный… — заключает про Кана вслух Пак. Проверив холодный металл на прочность собственным весом, парень взбирается наверх. «Вдруг Джорджия ошиблась?» В таком случае наверняка бы уже подняли шум. Да, безусловно, в разгар ночи невменяемому уличному сброду не будет дела до чужого безжизненного тела. Но клубу вряд ли: репутация как-никак. На крыше свободно гуляет ветер. Духота и теснота в груди мгновенно покидают тело, даря расслабление и какое-то спокойствие. А прохлада летней ночи приятно освежает, возвращая некую ясность мыслям. Это словно два других мира: здесь и там, внизу, в этой обители разврата и кутежа, будто олицетворяющей падение общества во всей его красе. Символично. Парень оглядывается и видит знакомую фигуру, облегчённо выдыхая. Тот не собирается прыгать, по крайней мере пока… Возможно ли ему будет помочь? Особенно после всего, что он сгоряча ляпнул. Пак подходит бесшумно и осторожно, боясь выдать себя раньше времени. Неизвестно, в каком состоянии духа ещё пребывает парень и что может сотворить. Да и попросту он так ещё и не придумал, с чего начать разговор. Любое слово из его уст может сейчас восприниматься как враждебный выпад. А коснуться Ёсана и вовсе смерти подобно. Он же просил не подходить к нему и ни в коем случае не трогать. Должно быть, Сонхва противен ему, он презирает его. Поникшие плечи, опершиеся на парапет руки, пальцы, сцепленные в замок. Кажется, взгляд Ёсана не обращён ни к происходящему внизу, ни к небу. Куда-то вдаль. За пределы клуба, города. Возможно даже страны. Сонхва убеждается, что те разорванные клочки на самом деле были билетом на самолёт в Японию. — Я надеюсь, Вы… — Ёсан уже успел заметить краем глаза чьё-то движение, прежде чем Пак решился задать вопрос вслух и подойти ближе, поэтому совершенно не испугался. — Нет, — спокойно отвечает Кан, предвосхищая сам вопрос. Он даже не думал об этом. В мире ещё столько удивительных и неизведанных вещей. Он так тщательно подготовился, всё спланировал. Продал квартиру, купил билет. Оставил определенные воспоминания, зафиксировал все необходимые автобиографические факты. В том числе оставил воспоминания рабочего и учебного характера. Не оставаться же ему без работы. Так не стал поступать бы человек, желающий решить свои проблемы радикальным способом. В нём наоборот кипит невероятная злость от того, что не может жить и поступать как хочет. А заточен здесь словно в клетке. И эта крыша, дарящая мнимое спокойствие и отстранённость от проблем лишь больше дразнит. Вот он мир, живой, настоящий — лишь руку протяни. Но он недосягаем. Слишком больно и обидно от такой несправедливости. От собственного бессилия. Хочется найти этого босса и высказать ему всё в лицо. Но инстинкт самосохранения не позволяет, остатки адекватности ещё не покинули его. Он не знает этого человека, а значит и то, на что тот способен. Быть может, это даже более опасный враг, чем кажется на первый взгляд. Никогда не стоит недооценивать своего противника. Уж даже если в глазах Сонхва Ёсан увидел страх… Так что возможно и к лучшему — избегать прямого контакта. Как можно меньше лично попадаться на глаза. Если такое представляется возможным. Он ведь совсем не осведомлён, насколько глубоко тот лезет в дела Пака. — Я хотел бы извин… — Нет, это я должен попросить прощения у Вас, — наконец Ёсан расцепляет пальцы и поворачивается к Сонхва. Открытая поза. Значит… он ему доверяет? Кан снова спокоен и серьёзен. Словно то было несуразным недоразумением, временным помутнением рассудка. Состоянием аффекта. По сути, так и было. Ёсан, успокоившись, уже даже не помнит и половины всего сказанного и сделанного в порыве эмоций. Они и правда взяли над ним контроль. Что случается крайне редко, но, если это и правда происходит — берегись. Теперь же за себя крайне стыдно. Истериками делу не поможешь. Но стыдно не только за неадекватное поведение, но и за проявленный эгоизм. Пак в который раз за эту субъективно длинную, несмотря на летний период, ночь, вновь удивляется Кану. Пользуясь заминкой, тот продолжает: — Я был не прав, обвиняя вас. Простите. Ведь теперь и ваша с Джорджией жизнь в опасности из-за меня. Я обвинял вас фактически в том, что вы поступили альтруистично и благородно, это неправильно… Как следовало из видео, Сонхва действительно указал ему на формулировку про ознакомление с возможными последствиями и несение полной ответственности за самого себя. Кан, как юрист, прекрасно понимает, что Пак прав. Но не все последствия возможно предугадать. Однако это лишь юридическая сторона вопроса. Что если обратиться к моральной? Разве не поступил бы Ёсан на его месте также? Поступил бы. В этом он не сомневается. — Нет, Кан Ёсан-щи, — у Сонхва неосознанное желание прикоснуться к парню, но он вовремя сдерживает свой порыв, памятуя недавнюю ситуацию. — Здесь исключительно моя вина. Я стоял между Вами и осуществлением вашего желания. Был тем, кто принимал окончательное решение. Поймите, я хотел как лучше, правда. Все, кому я помогал, становились счастливее… — парень вздыхает, всё ещё неверяще мотая головой, — но тут эти внезапные новости, после которых всё в одночасье изменилось… Как бы то ни было, мне необходимо вернуть Вам память. Можно бесконечно долго ругаться, обвинять друг друга, но это не решит проблемы. Раз уж они в одной лодке, надо действовать сообща. — Но если я стер её… значит так было нужно. — У нас нет иного выхода. У Минки попросту денег не хватит откупиться от каждого полицейского в городе. — Так его зовут Минки? Владельца этого клуба? — Да. — Понятно, — конечно эта информация не дала Ёсану ровным счётом ничего, но теперь это имя засядет у него на душе неприятным осадком. Хоть Кан и догадался, что не он прямой виновник произошедшего: успел посмотреть новости, чтобы примерно прикинуть положение дел в стране и в мире, узнав о разработке министра обороны.

onlyoneof - onlyoneof me

 — Лучше бы моя жизнь осталась прежней в таком случае. А теперь я не могу вернуться ни в исходную точку, ни двигаться вперёд. Меня в прямом и переносном смысле заперли… Мало того, что я сделал свою жизнь хуже, — а он в этом не сомневается, по крайней мере, до потери памяти он был свободен в собственных действиях, — так ещё и вас за собой утащил… Как думаете, я и правда жалок? Слаб как личность, раз оказался здесь? — Нет, Ёсан, это не так, — Сонхва чувствует скрытый, скорее неосознанный выпад в его сторону, когда он попросил парня подумать над собственной жизнью, которая привела к подобным последствиям. Пак инстинктивно, чувствуя какую-то личную сопричастность и желая хоть немного разделить боль парня, обхватывает того за плечи, заглядывая в глаза сочувственно. Глубоко. В душу. Сам того не замечая, когда успел перейти на неформальный тип общения. И Кан не отталкивает, ведь единственная надежда на спасение — это Сонхва. — Ты искал собственный способ стать счастливым. Не побоялся стереть почти всё, что у тебя было. Даже продал крышу над головой, купил билет в другую страну в борьбе за то эфемерное и недостижимое чувство, что мы зовём счастьем. Нужно быть действительно очень смелым, чтобы поступить так. Сонхва действительно не считает так, особенно если исходить из предположения, что Ёсан правда никогда не думал о суициде. Однако эта крайне болезненная тема двояка. Слаб или силен человек, который решается на уход из жизни? С одной стороны, чтобы шагнуть в неизвестность нужно по-настоящему быть отважным… или в конец отчаянным. С другой — разве желание убежать ото всех проблем раз и навсегда, никогда больше не решать их — не проявление слабости? Но Сонхва всегда любил, любит и будет любить свою мать. А значит и уважать её решение. Если она так поступила — значит это был единственно верный вариант, исключительно возможный с её субъективной точки зрения. Сам же он никогда не сможет дать этому поступку однозначную оценку. Он не считает, что имеет моральное право на это, так как каждый будет судить со стороны своего эго. — С…спасибо? Да… Наверное, и правда спасибо тебе… — Ёсан в как можно более тактичной манере отстраняется от парня, но не по тому, что ему неприятно, просто он испытывает какую-то растерянность от столь тесного контакта. Но не может не отметить, что слова Сонхва и правда немного успокаивают его, воодушевляя. — Но я даже не знаю, что мне нужно возвращать, не то, что как. Я не могу ни вернуться назад, когда при мне была моя память, жить по-старому, ни начать новую жизнь… Так несправедливо. Кану кажется, что он просто застрял в какой-то невесомости, в комнате, где нет ничего: ни окон, ни дверей. Глухие стены и голый пол. — Я и сам чувствую себя сейчас беспомощным мальчишкой, — Пак устал стоять, усаживаясь на бетон, который ещё не успел окончательно остыть за солнечный день, прижимаясь спиной к парапету. Собеседник следует его примеру, усаживаясь поодаль. После перенапряжения в теле страшно болят все мышцы. — Так уже было однажды. Когда моя мама… покончила с собой. — Ох, я… сочувствую… «Так ли у меня всё плохо?» — Мне пришлось свидетельствовать в суде против своего отца. Фактически того, кто её убил. Вернее, убивал годами. Морально и физически. Постоянно откупаясь благодаря деньгам и связям. Эти глаза. Яростные, свирепые смотрели на него. Словно искусственные, стеклянные, они не моргали, не давая напряжению и страху Сонхва ослабеть. Незримая, постоянно нависшая угроза. Подорванный гибелью матери шестнадцатилетний мальчишка боялся этих глаз до смерти. Что они настигнут его. Но больше всего того, что и в этот раз их обладателю удастся избежать наказания. — Но мне повезло. Отец думал, что уничтожил её предсмертную записку, когда путём угроз расправы отобрал её у меня. Но он не подумал о том, что она сделала несколько экземпляров, — парень горько усмехается, — закончив школу, я постарался и получил грант на обучении в Японии, чтобы он меня не нашел. «Япония…» — Закончил бакалавриат и магистратуру по нейроинженерии. А потом я просто перестал бояться. И вернулся назад. Его компания обанкротилась. А он сам за эти годы успел постареть. Потерял деньги, влияние и физическую силу. Я же напротив окреп, возмужал, стал более сильным. Так что, конечно, не думаю, что он станет искать меня, чтобы убить. Ну, а если и так — я смогу с ним справиться. Сначала Сонхва пугался возвращения отца. Что тот выйдет из тюрьмы и найдет его, поэтому уехал учиться в Японию. По мере взросления, завершения переходного возраста, вера парня в собственные силы стала возрастать. Он становился настоящим мужчиной. И был готов лицом к лицу встретиться с этим человеком по его выходу из тюрьмы. Срок ведь небольшой, улики косвенные. Прямым убийством не назвать. Но отец не искал его. Не мог или не хотел — неизвестно. Парень не раз наводил справки, но отступал в последний момент. Не из-за страха, а из великодушия перед слабым противником. Его отец не молодеет, а Пак в самом расцвете сил. Лучше просто предать этого человека забвению в храме собственных воспоминаний, чем марать руки об того, кто даже не имеет права называться не то, что отцом, даже человеком. — Я приношу свои самые глубокие соболезнования… — Ёсан утешительно накрывает руку Сонхва собственной ладонью. — Мои-то родители живы. Прикосновение приятное. Хоть и мимолётное. Такое же едва уловимое и хрупкое, как и сам парень сейчас. Внешне и по душевному состоянию. — Это же здорово. Ёсан не помнит, чтобы что-то плохое было написано в его дневнике про родных. — Они переехали в США вместе с сестрой. Но у меня душа лежит… — К Японии? — Да, а как ты догадался? — Клочок бумаги. — Прости, я… — Ничего страшного, но теперь я знаю, что у нас есть что-то общее. Неплохое начало, не считаешь? — Должно быть… — впервые за весь тяжелый день Ёсан улыбается кончиками губ, устало приникая головой к спасительно холодному парапету — голова тяжелая и болезненная — и обнимая колени руками. Сонхва улыбается в ответ, поднимая глаза на небо. — Сегодня что-то звёзд почти не видно. — Почти? А мне кажется, небо беспросветное. — Нет, Ёсан, приглядись. Видишь? Вон там есть одна. — Кажется, вижу. — Может, не такое и беспросветное? Парни переглядываются со слабой надеждой во взгляде. «Я обязательно спасу тебя». «Спасибо».