Erase and rewind

На следующий день Джорджия уже приносит целый пакет различных лекарств, кладя тот на стол в кабинете. Подробно описывает и объясняет схему лечения Ёсану, вселяя оптимизм в обоих парней. — Мы пока в самом начале пути. Так что у нас ещё всё обязательно получится, — подытоживает девушка. — Джорджия правильно говорит. Нет тебя, есть мы. Эти трудности — общие. Ты должен знать, что ты не один. Мы рядом с тобой. И сделаем всё от себя зависящее, чтобы помочь тебе. — Спасибо… — в глазах парня окружающие видят слабый отблеск луча надежды и обнадёживающую улыбку в уголках губ. — Если вдруг будет что-то, что ты не захочешь обсуждать с Сонхва… Я к твоим услугам. Парень лишь вежливо кивает на предложение девушки. Ему сполна хватает без году неделя знакомого, который знает о нём едва ли не столько же, сколько и он сам. И углубляться в его личные проблемы с кем-то ещё не очень-то хочет. Психологически некомфортно. — Это что ещё такое интересно? — хмурится Пак, упирая руки в бока. Девушка загадочно улыбается, на самом деле интуитивно понимая, что Кан вряд ли поделится с ней чем-то сокровенным. Он очень скрытный человек. Пусть даже ему практически и нечего утаивать в силу отсутствия памяти, вопрос доверия для него очень интимный. И одного человека в нём более чем достаточно. А она явно прервала парней в момент важного разговора. — Я пойду, у меня есть ещё дела на сегодня. — Спасибо тебе, и удачного дня, — Сонхва провожает Джорджию благодарным взглядом. — И вам, — девушка покидает кабинет. — Итак… Раз мы позавтракали, ты уже можешь принять необходимые таблетки. — Тебе есть что мне рассказать? — удивляется Ёсан, запивая лекарства остатками кофе. — Как ты можешь объяснить это? — Пак достаёт договор, собственноручно подписанный Каном в тот роковой день, указывая пальцем на пустую графу в разделе контактов на случай непредвиденных обстоятельств. — Тем, что у меня нет друзей? — Нет, такое, конечно, бывает, — заминается Сонхва, потирая шею, ведь он сам тому отличный пример. — Но как же… твои родители? Сестра? Люди Минки перед приёмом всегда наводят определённые справки о клиентах, в том числе и о Ёсане, но в них не было обнаружено ничего особенного, чего не было бы в биографии каждого человека. Пак ещё не занимался подробным изучением досье, но точно видел, что у Кана есть сестра и родители. А близкие люди — главный жизненный оплот любого человека. Мост, связывающий прошлое с настоящим. Проводник к воспоминаниям. Парень улыбается, вспоминая яркую свадебную церемонию сестры. Это был самый счастливый день для всех. Для неё, для родителей и для него. Он чувствует, что очень любит их, поэтому совершенно логично, что попросту решил уберечь от собственных невзгод. — А кого они увидели бы? Меня, морально раздавленного? — голос Ёсана немного дрожит, заставляя собеседника напротив сжать пальцами край стола. — Это разбило бы им сердце… А если бы у меня всё стало хорошо, то не пришлось бы им звонить вовсе и тревожить. Я бы и сам позвонил им когда-нибудь позже, когда оказался в Японии. Как можно добровольно отдаляться от тех, кто тебя любит? Приносить в жертву себя ради счастья других? Но Пак понимает. Так поступила и его мать, «отдалившись» уже безвозвратно. Добровольная жертва во имя лучшей жизни сына. Во имя высшего блага. Ведь иногда говорят, если любишь — отпусти… — Раз я решил стереть себе память, значит со мной произошло что-то, о чём я не мог никому рассказать. Даже им… — Кан вздыхает, опуская задумчиво-грустные глаза. — В моём дневнике есть пометка, чтобы я не докучал им, потому что они счастливы. Наверное, я бы чувствовал себя лишним на этом празднике жизни со своими проблемами. Не хотел печалить родных, омрачать их счастье собственным несчастьем. Они думают, что у меня всё хорошо. Пусть будет так. Парень как раз и хотел этого. Начать всё заново и тоже стать счастливым. Как они. Пусть и в другом месте. Ёсан чувствует, что у него никогда не лежала душа к западной культуре. Насчёт сестры он не помнит, с детства ли она мечтала о переезде в другую страну, или просто так сложились обстоятельства, что она вышла замуж за американца. — Это… Очень благородный поступок, Ёсан, — Пак подмечает, что Кан очень добрый и альтруистичный человек. По крайней мере, по отношению к своим близким. — Смеёшься надо мной? — Нет, что ты, нет. Я вовсе не… Ни в коем случае, клянусь, — Сонхва интуитивно тянется через стол к руке Ёсана, чтобы закрепить правдивость своих слов физическим прикосновением. — Я верю, — смущается парень, внезапно убирая руку. Пак теряется, переводя тему: — Они пишут тебе? — Пишут. Но я стараюсь отвечать редко, показывая, что очень занят. Пока что это срабатывает. К сожалению, на текущий момент заставить парня сказать родным правду вряд ли удастся. Да и это бессмысленная затея. На расстоянии они вряд ли смогут сильно помочь ему, а если решат прилететь, то Минки попросту не пустит их, что заставит лишь больше волноваться. — Тебе нужно писать им чаще. А ещё лучше звонить. Быть может, они помогут тебе что-то вспомнить. — Я боюсь, что тогда они поймут по моему голосу, что со мной что-то не так… — Тогда просто пиши. Кан кивает. Пак понимает, что на сломленного человека нельзя давить. Нужно быть мягким. Прибегать к полумерам. Ведь иногда это лучше, чем полное бездействие. А ещё нужно что-то делать дальше, поэтому он купит для Ёсана краски, мольберт и пособия по японскому всех уровней. — Кстати сегодня вечером танцы. — Что? — Надеюсь, — спокойно продолжает парень, — у тебя есть что-то парадно-выходное? Если нет, я бы попробовал что-то одолжить из своего гардероба, правда сомневаюсь, что размер подойдёт, — Сонхва задумчиво теребит кольцо пирсинга на нижней губе, внимательно смотря на парня. — Я не… — Кан опускает взгляд. Почему Паку удаётся смутить его второй раз всего за одно лишь утро? — Отказов не принимаю. Или заставлю спать в процедурной. Но иногда Сонхва всё же давит. Даже очень. Не оставляя парню иного выбора, кроме как согласиться и пойти перебирать свои немногочисленные вещи.

***

Ёсан прокручивает в голове утренний разговор, понимая, что ему до неприличия стыдно. У него есть родные, от которых он, пусть и ради благой цели, но по собственной воле отдалился. «Так ли у меня всё плохо? У меня полноценная семья. А у него?» Должно быть, Сонхва было очень больно и неприятно всё это слышать… Нет сомнений, что Пак пожертвовал бы всем, лишь бы иметь счастливую семью, хотя бы вернуть мать, а Кан так беспечно относится к родным. Чувствуя себя чужим. Недостойным их любви. Неправильным. Раз они счастливы, а он — нет. Но сейчас парень отдал бы всё на свете, чтобы просто увидеть их. Чтобы почувствовать свою принадлежность. Важность. Нужность. Что он брат и сын, пусть и такой непутёвый. Даже если бы пришлось пережить ужас и слёзы на любимых родных лицах от рассказа о его жизни. Он достаёт из сумки аккуратно сложенный пакет с чистой выглаженной белой одеждой. Вернее сказать, джинсовка и джинсы — белые, а футболка — кремового оттенка. Наверное, Ёсан предполагал щеголять в этом на японских улицах. Но теперь уж нет смысла беречь этот наряд. Ещё было бы неплохо сменить цвет волос. Сонхва идёт ядрёный блонд, а вот ему хотелось бы попробовать пшеничный цвет. Нужно записать это в свой дневник. На всякий случай. А то вдруг он снова потеряет память. Кажется, теперь это будет его новой незыблемой привычкой. У шкафа, который служит не только переходом в кабинет Пака, но также выполняет и своё прямое назначение, имеется зеркало.

huta — interlude

Вздыхая, парень достаёт одежду из пакета и раздевается, внезапно чувствуя как пальцы неприятно шершавят по коже. Ёсан неверяще подбегает к зеркалу вплотную, мгновенно меняясь в лице. Его конечности деревенеют, а рот застывает в беззвучном крике. Со страхом он едва касается кончиками пальцев собственных шрамов на исполосованном животе. Словно это свежие зияющие кровоточащие раны. Хоть это не и не так, пугает ничуть не меньше. Он не хочет верить в эту реальность. Хочет кричать до срыва голоса, до потери сознания от нехватки воздуха, отчаянно молить, чтобы его выпустили отсюда. Из этого тела. Из этого мира. Это не его мир. Это не его жизнь. Это не он. Не с ним. Нет. Такого просто не может быть. Что с ним случилось и когда? Зачем он сделал это с собой? Зачем стёр память, сделав себе только хуже? Если так или иначе отголоски прошлого всё равно пустили бы свои корни в новую счастливую жизнь, опутав его ноги и затянув обратно? Кто мог сделать это? Вдруг это тот человек, о котором написано в его дневнике? Или… он сам? Ещё одна неизвестность. И она пугает. Пробираясь болезненным покалыванием иголок под кожу. Лучше уж горькая правда, чем неведение. «Или у меня всё ещё хуже?»