Солнце Четвёртой

В дверь кто-то тихо поскрёбся. – Ну вот, – сказал Волк, – что я говорил? В нас уже летят осколки империи Спортсмена. Красавица испуганно спрятал апельсин за спину и попытался загородить собой соковыжималку. – А может, всё же за ящиком пришли, – прошелестел всё ещё сидящий на полу Слепой. Но это был Грустный Фокусник в полосатой рубашке и с костылём под мышкой. С ним какой–то незнакомый мальчик. Они были похожи на людей, сбежавших от беды и очень этим довольных. – Здравствуйте, – сказал мальчик, выглядывая из–за спины Фокусника, – К вам можно? – Вас отпустили? – удивился Кузнечик, – Быть того не может... Я думал, не отпустят. – Там новенькие, а мы давно к вам хотели... Можно? – Фокусник всё ещё молчит, позволяя говорить другому. Кузнечик склонил голову набок и неожиданно спросил: – А ты сам–то, кто? Тоже новенький? Они вроде бы не видели этого парня раньше. Среднего роста, сероглазый и будто бы светящийся изнутри каким–то неясным светом. В огромном ярко–голубом свитере и варёных джинсах. Из перекинутой через плечо сумки, обвешанной значками, выглядывали заляпанные краской кисти и листы бумаги. Вонючка заинтересованно рассматривал браслеты на его руках. В ответ на слова Кузнечика мальчик улыбнулся и тряхнул головой, разбросав по плечам тёмные волосы: – Нет, я Художник, уже почти полгода тут... – А что-нибудь полезное ты принёс? – поинтересовался Вонючка, почему–то обращаясь к одному Фокуснику. Очевидно, в полезности его спутника он не сомневался. – А он фокусы умеет показывать, – вступился за Фокусника Кузнечик, – с платком, и с картами, и с чем угодно. Художник оживлённо закивал, подтверждая его слова. – Проходите, выбирайте кровати, – сказал Волк, – А что за новички? Фокусник, постукивая костылём, прошёл к свободной кровати и положил на неё вещи. Художник забрался на свою с ногами, сев по-турецки и скинув ботинки. Он вёл себя естественно и открыто, подкупая своей доверчивой непринуждённостью. Создавалось ощущение, что Художник сидит в этой комнате уже давно и знает всех присутствующих по меньшей мере сотню лет. При этом он не терял вежливости в общении с почти незнакомыми людьми. Это было приятно. – Один нормальный, – отозвался Фокусник, отвечая на заданный Волком вопрос, – а второй страшный. С родинкой почти на всё лицо... – Некрасиво так говорить, между прочим, – начал Художник, слегка поморщившись, но неожиданно отвлёкся и воскликнул, – Ой гитара! Откуда? – Играешь? – живо поинтересовался Волк. Тот покачал головой: – Почти нет. Фокусник умеет! Как оказалось, он звался Художником не зря. Его окрестил так кто-то из старших, увидев его альбом с рисунками. На стене в спальне Чумных Дохляков места маловато, но он находит себе занятие. Почти от самого пола расцветают яркие подсолнухи и огненно-красные маки. Возле них несколько бабочек странной расцветки. Цветы выглядят почти как настоящие, и Художник признается, что их он рисует лучше всего. По просьбе Вонючки, он дорисовывает гоблину несколько мухоморов на спину и с довольным видом усаживается обратно на кровать. Красавица восхищённо склонил голову набок, рассматривая подсыхающие подсолнухи. – Ну теперь–то уже точно "райские кущи"? – спросил у Кузнечика Волк. Тот кивнул: – Теперь точно...

Раньше Курильщика звали Художником. Он коллекционировал пуговицы и монеты, ходил с трудом и не участвовал в "налётах". Хламовные его не любили.

***

– А где Кузнечик? – спрашивает Волк, собирая карты, чтобы раздать их по новой. Они набросали на пол подушек и даже чьё–то одеяло, под которым теперь была погребена тарелка и остатки печенья. В раскрытое окно задувает лёгкий ветер. Доносится запах цветущей липы и крики играющих в мяч мальчишек. – Беседует со своей крёстной, – лениво отзывается Горбач, устраиваясь на подушке поудобнее, – Снова. – Наша местная элита, – хмыкает один из Сиамцев, кажется Рекс, – Ходят слухи, что его пускает к себе даже Седой. Художник давится булочкой, и Фокусник участливо стучит ему по спине. – Что, серьёзно? – спрашивает, отдышавшись, тот, – Седой?? – Кто знает, – Волк принимается раздавать карты, – Кто этих старших разберёт. – Тем более, что мало кто может похвастаться крёстным старшим, – глубокомысленно замечает Горбач, искоса глядя на Художника, – А некоторые даже не знают своих. – Да, бывают же такие невнимательные, – это уже Макс, и он тоже улыбается. Художник склоняет голову набок, смущённо пряча глаза за чёлкой. История о том, как он не заметил, что его окрестили, была всеобщим достоянием, и ему не забывали регулярно об этом напоминать. Вонючка утешающе хлопает его по руке, разглядывая свои карты: – Ничего страшного, дорогуша. Ну проворонил ты момент своего крещения, с кем не бывает. В конце концов... Художник шутливо пихает его в бок и спешит оправдаться: – Я просто не смотрел по сторонам... Золотые рыбки за толстым аквариумным стеклом равнодушны к миру и к людям. В тусклом зелёном свете они кажутся тенями, красивыми и даже немного жуткими. Чем–то схожими с бабочками на стенах. Такие же тёмные и бестелесные. Седой стряхивает пепел в стоящую рядом банку из–под варенья и устраивается поудобнее на полосатом матрасе. – В чём дело? Ты странно себя ведёшь. Художник оборачивается к нему, отрываясь от созерцания рыбок, и садится, напротив. На нём полосатые штаны и тёмно-синяя рубашка с разноцветными пуговицами. Они все разного размера и формы, будто бы собранные от разных вещей. – Мне снятся странные сны, – не стал препираться он, – Очень странные... Седой склоняет голову набок, расставляя фигуры на шахматной доске. Свисающая с потолка чахлая лампочка выхватывает его лицо из темноты, так что становится отлично видно его внимательные глаза. – Почему странные? Сон и есть нечто странное и необъяснимое, он не может быть понятным или простым. Художник об этом знает. Так почему... – Они сбываются... – сказанное камнем повисает в воздухе. Ответ на вопрос получен, но вместо него появляется ещё миллион. Художник смотрит на него снизу–вверх, в серых глазах неясная тревога. Седой хмурится, а мальчик торопливо продолжает: – Не полностью конечно, но суть остаётся. Иногда я вообще их забываю или не понимаю совсем, пока... – Пока не будет уже поздно? – голос звучит равнодушно, и это значит только одно – Седой размышляет. Художник кивает, отвлеченно разглядывая белую пешку, которую только что сожрал его конь. Аккуратно отодвигает блюдце, с наполовину сгоревшими спичками, в сторону и вытягивает ноги. Сигарета дотлела почти до самого фильтра, и Седой запихивает её в банку целиком, тут же потянувшись за новой. – И почему же тогда ты Художник, а не Провидец? – он мимолётно улыбнулся. – Тебе виднее, – фыркает мальчик, резво выхватывая из открытой пачки сигарету и поджигая её от ближайшей свечи, – Ты назвал меня Художником. – Не надо было так хорошо рисовать, – невозмутимо отвечает Седой, – А тебе не рано ещё курить? Художник невинно хлопает ресницами и переводит взгляд на дверь. Она и в правду получилась неплохо. Можно даже сказать хорошо. Одна из лучших его работ, пожалуй. Седой тоже смотрит. Он сам не знает почему тогда попросил неизвестного мальчика расписать дверь, едва только увидев один из его рисунков. Это было какое–то неимоверно сильное предчувствие. А Седой привык прислушиваться к ним. Предчувствие ещё ни разу его не обманывало. И не важно, что удивление состайников при виде обновлённой двери нельзя выразить словами. Цензурными, по крайне мере. В имевшемся освещении дверь кажется окном в другой мир, поэтому оба они немало удивляются, когда из–за неё вдруг раздаётся стук. Не дожидаясь приглашения, неизвестный гость заглядывает внутрь. Художник торопливо отползает от полоски света, едва не сбив по пути пару бутылок. Видеться с кем–то из своих сейчас совсем не желательно. Посыплются вопросы, ответы на которые ему давать не хочется. Едва разглядев посетителя, Седой тихо, но весомо роняет: – Выйди вон. Художник успевает заметить мелькнувшую шевелюру Кузнечика. Секунда. И дверь захлопывается с громким хлопком. – А сейчас, – невозмутимо продолжает Седой, – Мы будем учиться разбираться в снах.

***

В столовой Художник как–то странно пристально смотрит на предложенную в качестве источника витаминов морковь. Целую морковь того самого оранжевого цвета, который так сложно бывает замешать из имеющихся красок. Волк тоже смотрит. Сначала на него, потом на морковь и, наконец, переводит взгляд на Кузнечика. – А давайте слепим снеговика? Идея претворяется в жизнь незамедлительно. Они второпях заканчивают ужин, второпях одеваются и второпях запирают комнату. Снег на улице кристально чистый и не стоптанный. Тут же начинается битва за самый ровный шар для основы снеговика. Вонючка теряет в сугробе перчатку, в спешке её не замечают и закатывают в шар. Снеговик выходит немного кособоким, со слишком большой головой и неравномерными руками. Его заматывают в шарф Кузнечика и ставят нос–морковку. Она преображает его лучше, чем они думали. Снеговик будто бы выравнивается и уже не кажется таким странным. Снег слегка блестит в начавших сгущаться сумерках. "Это сотни муравьёв фотографируют нас", – вспоминает Кузнечик чьи–то нелепые слова. "Это же так глупо – какие муравьи зимой?!" Художник валяется в соседнем сугробе, волосы у него выбились из–под шапки, а верхняя пуговица куртки отлетела вовсе. Он рассматривает плывущие по небу облака. Их уже почти не различить, и от этого зрелище становится ещё интереснее. – Это как будто смотреть на что-то, что исчезает у тебя на глазах, но при этом понимать, что оно никуда не денется. Как минимум, потому, что ты его запомнишь. Но ведь утром солнце снова взойдёт, и ты это увидишь, – объясняет он лежащему рядом Вонючке. Тот в ответ лишь кивает с важным видом, очевидно, слишком замёрзший, чтобы говорить.

***

Они лежат на полу перед расстеленными кусками простыни и задумчиво грызли кисточки. – Что-нибудь вроде "Ирландию – ирландцам!", – говорит Вонючка, – Или "Руки прочь от..." чего-нибудь. – "Нет директорскому произволу!", – отзывается Художник, – пойдёт? Он сидел на кровати одного из сиамцев, очевидно, чтобы быть ближе к действу – его полка верхняя. Он сосредоточенно рассматривает свою коллекцию монет, раскладывает по кучкам, какие–то убирает совсем. Перед ним на кровати коробка из–под печенья. В ней хранится так называемый "набор для шитья": несколько катушек ниток, ножницы, три иголки и красная лента от какой–то коробки. Происхождение этой ленты было очень таинственной историей. Никто не знал, откуда она взялась, – она просто была. – Именно! – восклицает Вонючка, – Это написать обязательно! – А может, "Посылки – хозяину"? – предлагает Горбач. – Тоже можно, – нехотя соглашается Вонючка. – Хотя это и банально. Красавица гладит банки с краской. Слон рисует на полу солнце. Волк начал синим цветом выводить слово "посылки". – А ты почему не участвуешь? – с усмешкой обращается он к Художнику, – Неинтересно? Тот вскинул голову, волосы упали на глаза: – Интересно, – он чешет нос тупым концом иголки и тянет к себе какую–то из вещей, разложенных вокруг, – Но я же знаю, что вы их заберёте. Вонючка гордо распрямил плечи: – Заберём! Они сами их нам отдадут! Просто не могут не отдать! Художник улыбнулся ему и вернулся к своему занятию. Монетки тихо зазвенели. – Четыре яблока, – заметил Красавица, – Четыре яблока – это много...

***

– Кто-то, – Волк сидит на полу и мрачно смотрит исподлобья, – Кто-то, я не буду говорить кто, ворует пуговицы. Вонючка настороженно загораживается от него подушкой, пряча за спину вышитый мешочек с сокровищами, который ещё мгновение назад с упоением собирался перебрать. Подушка отказывается быть надёжным укреплением и тут же сползает одним краем вниз. Вонючка, не задумываясь, кладёт на неё ещё одну и предусмотрительно отползает подальше. – Какое страшное обвинение! Если у тебя нет доказательств, то уж прости, никакого веса слова твои не имеют! – Да мои доказательства на половине ваших рубашек, – Волк медленно подкрадывается к краю кровати и глядит на Вонючку снизу–вверх. Фокусник удивлённо моргает, а один из Сиамцев пихает другого локтем в бок и шепчет: – Смотри! Свирепый лесной хищник подкрадывается к безобидной сороке. Его брат хихикает куда-то в воротник своей рубашки и собирает со стола рассыпавшиеся карты. Сидящий рядом с ними Художник, забравшись на табуретку с ногами, устраивается поудобнее и опирается подбородком о свои колени. Со стороны ковра слышаться звуки возни и Слепой неторопливо утекает на подоконник вместе с гитарой. Её расписанный корпус на фоне его зелёного свитера выглядит как цветущий сад или ягодная поляна. Слепой задумчиво трогает пальцами особенно толстые мазки краски, прощупывая узор. – Да не трогали мы твои пуговицы! – вопит Вонючка, производя тактическое отступление и отползая всё дальше, – Ты бы сразу заметил! – Да откуда мне знать! У вас их вон сколько и все разные! В лицо Волку прилетает чей–то тапочек, а Вонючка хватается за столбик кровати, вопя во всю мочь просьбы о помощи и чертыхаясь. Подавившийся своим собственным смехом Фокусник нервно бьет себя по груди, пытаясь снова научиться дышать. – Что у вас тут случилось? – Кузнечик замирает возле двери, растерянно округлив глаза. Слепой поворачивается на звук его голоса и пожимает плечами: – Захват добычи? Художник с безмятежным видом разгребает шелуху от семечек в попытке докопаться до них самих и смотрит на Волка самыми невинными глазами. Тот с сомнением пересчитывает пуговицы на своей рубашке.

***

Художник греет руки о полосатую чашку с отколотыми краями. Её где–то раздобыл Табаки буквально пару дней назад. Он принёс ещё уйму полезных в хозяйстве вещей и светился от гордости как начищенный самовар, который он, к слову, тоже пытался притащить. Прямо перед ними красивая миска с цветочным узором. В ней конфеты, парочка баранок и один очищенный апельсин. Волк, чуть помедлив, вытащил из кучи "Красную шапочку". – Директор с кем–то меня перепутал и закинул в первую, – Художник делает глоток из чашки, но тут же удивлённо поднимает брови и заглядывает внутрь, будто только впервые увидев, – Я позвонил домой, но пока с этим разбирались, мне пришлось тусоваться там. Он недовольно передёргивает плечами, вспоминая неделю, проведённую в Первой. Нет, в конце концов всё было не так плохо, но незнакомые ребята здорово действовали на нервы своим недоверием. Художник отставляет чашку в сторону, со дна взметнулась заварочная пыль из корицы, чая и сушеной мяты. Он сосредоточенно отплевывается. Табаки сверкнул глазами, выглянув наконец из–за огромной бело–синей кружки, из которой хлебал какой–то странный напиток, – Что, неужели так плохо? Он знает наверняка, что Художнику там не понравилось, но очевидно ему требуется лишнее подтверждение своей правоты и того, что Художнику не могло понравиться где–то не здесь. В конце концов кто знает, что там, в этой загадочной Первой группе. – Там везде часы, – доверительно сообщает тот, слегка склонив голову и улыбаясь украдкой. Потрясённый Шакал хватается за сердце и падает куда-то в подушки, изображая сердечный приступ. – На самом деле это так безответственно, – заметил Горбач, – "Директор перепутал." А с какой стати он перепутал? – Это перераспределение вообще бред чистой воды, – поморщился Волк, – Никто не знает зачем, но оно нужно. Табаки снова усаживается прямо и поправляет съехавший в сторону амулет из скреплённых вместе крышечек от газировки. Их края постоянно цепляются за нитки его свитера, но, кажется, Шакала это не волнует. Он с невозмутимым видом извлекает из кармана губную гармошку. – А теперь песня в честь нашего перераспределения!

Вскоре Художник становится Курильщиком. Новая кличка приживается быстрее чем он докуривает сигарету.

***

Этот приход летунов Лэри почему–то ожидает больше всех предыдущих. Вместе с ним волнуются остальные Логи и, как ни странно, совсем немного и почти незаметно – Курильщик. Они ходят будто бы в радостном предвкушении чего–то грандиозного и красивого. Конь, вспомнив видимо где его корни, то и дело забегает в Четвёртую. Топчется возле порога, быстрыми шагами обходит спальню, сидит пару мгновений на свободной табуретке и снова исчезает с громким стуком каблуков. Лэри периодически хватает Курильщика за плечо, тормозит и говорит что-то шёпотом, складываясь пополам от смеха. Курильщик тихо смеётся тоже, гасит ресницами блестящие глаза и улыбается. Когда летуны всё же возвращаются, свою посылку Лэри открывает с такой скоростью, что кажется прямо вот–вот, сейчас он перейдёт на скорость света и исчезнет. Заглянув в коробку, он чуть ли не подпрыгивает от радости и тут же захлопывает крышку чтобы не дать вездесущему Шакалу заглянуть внутрь. Тот делает оскорблённое лицо и отъезжает в сторону Горбача посмотреть новые нитки и с головой ныряет в коробку. Болтающий ногами сидя на табуретке, Курильщик поднимает голову и вскидывает брови в немом вопросе. Лэри кивает ему так быстро и часто, что лицо его сливается в пятно и совсем расплывается. Потом все они затихают на несколько долгих часов. Прямо перед ужином куда-то исчезает Курильщик. После обнаруживается пропажа Лэри и большинства логов из–за всех столов. Стервятник переглядывается со Сфинксом и пожимает плечами, глядя на свой полупустой стол с комичным удивлением. На местах отсутствующих стоит горшки с растениями и оттого вся третья группа начинает напоминать лес. Табаки выделяет на комментарий увиденного целых пять минут. Говорит про деревья, про мох, про север и про связь между всем этим. Потом его отвлекают куриные котлеты, и он замолкает так же быстро как начал говорить. Когда ужин заканчивается и все потихоньку начинают тянуться к выходу, в проходе внезапно материализуется Лэри, спотыкается сбивает кого–то с ног и падает, раскинув конечности как морская звезда. На помощь другу бросается Конь, но в последний момент, он тоже падает, запнувшись о собственную ногу и утягивая за собой ещё двоих. Парочка испуганных Фазанов спешно отъезжают в сторону и глядят испуганными глазами. Сфинкс смотрит на воцарившуюся давку, чуть прищурив глаза и недоверчиво приподняв брови. Слепой рядом с ним спокоен как египетская статуя или даже камень. Тихонько попивает чай из стакана и даже не интересуется тем что происходит. Лицо его безмятежно и расслабленно. Табаки радостно улюлюкает, дожёвывает свой второй бутерброд и выдвигается посмотреть на действо поближе, чтобы потом наверняка сложить по этому поводу песнь. Проходит пара минут, Логи всё так же продолжают барахтаться в проходе, и Сфинкс начинает что-то подозревать. Что такого случилось с Лэри что он окончательно забыл где у него ноги, а где руки? Он пьян? Или что-нибудь ещё? Может он снова осознал всю тщетность бытия, кто знает. Шакал никак не унимается, голос его слышен во всех уголках столовой. Значит ничего важного? Стервятник тёмной тенью замирает возле собственного стула. Он тоже ждёт, но ничего существенного не происходит. Сфинкс качает головой, а Слепой молча пододвигает к себе его стакан с чаем. – То есть, – задыхается Табаки, – вы всё это спланировали, подготовились и нам ничего не сказали? Вот так вот значит? Утаили от состайников? – Детский сад, – вздыхает Сфинкс, – Не иначе, детский сад... Пытаясь перекричать Шакала, Волк спрашивает у Горбача, что произошло. Повторяет несколько раз прежде чем тот, отсмеявшись, говорит ему. – Чью дверь они закрасили?! – Я же говорю тебе, дверь Первой. И ручку выкрутили! Слепой с умиротворённым видом, чуть хмурится от слишком громкого шума. Логи на пару с Курильщиком, разрисовавшие дверь первой стаи просто потому что захотелось, его не удивляют. Сфинкс рядом с ним снова вздыхает. – Вы как дети, – втолковывает он приплясывающему на месте Лэри. Тот радостно кивает, соглашаясь. Табаки продолжает верещать, восхищённо улыбаясь. Курильщик, сосредоточенно прикусив кончик языка, зашивает голубыми нитками пятно на своём свитере. Лэри пихает его в бок, продолжая улыбаться. Горбач снова начинает смеяться, а Волк отпихивает Лога в сторону и вопрошает: – Вы с двух сторон её разукрасили? – Заперто было, – Курильщик суёт в рот уколотый палец и оглядывается. Табаки цепляется за его рукав и снова начинает задыхаться, то ли от смеха, то ли подавившись очередной фразой.

***

В спальне царит полумрак, шторы задёрнуты. На полу посередине комнаты лежит упавшая табуретка. Вокруг неё разбросаны вещи и выпавшие из пачки сигареты. Вошедшему первым Волку в ноги тыкается растерянный хомяк. Откуда-то доносится сбивчивый шёпот: – Нет, ты послушай! Я уверен, у них там своя цивилизация. Тараканы... Кто-то невидимый тяжело вздыхает. – Так, – тянет Волк, передавая хомяка Горбачу, – Всё страньше и страньше. Что вы тут устроили? Мигнувший луч фонарика освещает пространство впереди. Никто так и не догадался включить свет. Самым странным в этой ситуации кажется Шакал, определённо точно одетый в белую рубашку. Старую и пыльную, ещё сохранявшую на себе отпечаток фазаньей скуки – Курильщик носил её, пребывая в первой группе. Но даже её Табаки умудрился оживить кучей значков, амулетов и пятном от пролитого чая. Кажется, ромашкового. Сам он выглядит уставшим и каким–то больным. – Что с ним? – Лэри аккуратно перешагнул через табуретку и уставился на Шакала. – Курильщик в изоляторе, – мрачно отозвался Сфинкс, – теперь он изводит меня. Табаки обиженно засопел и шмыгнул носом: – Кто бы говорил, кто бы говорил. Я посвящаю тебя в тайны мира! У Тараканов есть своя цивилизация! – Ты часом не заболел? – участливо интересуется Волк, – Давай, хватит мучить бедного Сфинкса, он уже понял, что зря не пошёл с нами на обед. – Ага, – кивнул Горбач, – Может тебе лечь спать? – Не хочу я спать, – Табаки оглушительно чихнул и торопливо выпутался из одеяла, – Тараканы сейчас гораздо важнее, давайте обсудим Тараканов. – Так, всё понятно, – вздохнул Волк, – Ты всё–таки заболел. Шакала пытаются закутать обратно в одеяло. Табуретка вновь падает, увлекая за собой Горбача. Хомяк скрывается где–то под кроватью и кажется принимается за поедание карандашей. Стоящего в дверях Курильщика замечают не сразу. Прислонившись к дверному косяку, он смотрит на развернувшееся действо как мать, заставшая детей за шалостью, но не склонная сразу начинать ругаться. На губах его играла лёгкая ироничная улыбка. – Слава Богам! – воскликнул Лэри, первым заметив его, – Почему так долго?! – Меня задержали, – уклончиво ответил Курильщик, скидывая на пол рюкзак и, наконец, зажигая свет. – Хорошо, что ты здесь, – Волк хлопнул его по плечу, – Давай, помоги нам успокоить Шакала. Когда он больной, с ним вообще невозможно справиться. Курильщик нахмурился, пробираясь к ним через одеяла: – А что случилось...? – Тараканы, – вздохнул Сфинкс и повторил, – Тараканы. – Тараканы? – Курильщик обеспокоенно трогает лоб Шакала, проверяя температуру, – А что тараканы? Пока Табаки рассказывает Курильщику про "цивилизацию", всё наконец приходит в норму. Табуретку от греха подальше убирают в угол. Достают импровизированную аптечку, имеющую в составе банку малинового варенья, полупустую бутылочку зелёнки, аспирин, какую–то подозрительную таблетку и лекарство от простуды со стёршимся названием. О том, что это именно лекарство от простуды, они догадались по запаху и смутным воспоминаниям. Табаки проглатывает его, кажется, даже не замечая. – Таким образом я считаю, что очень важно тараканье братство уважить. Ну, потому что никогда не знаешь, что им в голову взбредёт, да? Их же много, очень много. Могущественный народ... – Вон в царство морфея, – прикрикнул на него Курильщик, слегка стукнув его по лбу ложкой, – Спать! – Но я хочу мандаринку, – очевидно тема про тараканов была исчерпана и в ход пошли другие мысли. Шакал, закутанный в кокон из одеял, смотрелся комично. Он улыбается, заранее зная, что уже победил. Горбач протягивает Курильщику тарелку с мандаринами.

***

Новички в четвёртой – редкость, но к ним привыкают быстро. День-два, максимум несколько недель. Однако с этим... были проблемы. Светловолосый эльф, привезённый пару дней назад, смотрел на всё ошалелыми глазами и едва ли не шипел. В нервозности он мог бы дать фору любому. Он мало с кем говорил и часами зависал на подоконнике, так и не получив кличку. Однако Табаки, очевидно, посчитал своим долгом просвещать его по поводу жизни в Доме. Он взгромоздил на кровать объёмистый, увешанный значками рюкзак и, покопавшись в нём, протянул новенькому тёмно-синий футляр: – Держи. – Что это? – тот хмурит брови и слегка отодвигается. Хоть немного зная Шакала, можно было предположить, что в этом футляре может оказаться что-то не вполне безопасное. – Очки солнечные, – улыбка Шакала становится ещё шире, – у нас живёт солнце. На кровать рядом с ними падает Лэри: – Боже, Табаки, ты что, опять? Он подтаскивает к себе кипу журналов, явно не ожидая ответа. Новичок озадаченно приподнимает брови, крутя в руках футляр. – Не обращай внимания, – в голосе скрытого за спинкой кровати Волка слышна улыбка, – Шакал восхищается нашим Курильщиком постоянно. Табаки оскорблённо откидывается на подушки: – Вы просто завидуете, мои дорогие! Просто завидуете! – Каждый... Божий... День... – тянет Волк, рассматривая обклеенную наклейками стену и продолжая улыбаться. Растрёпанный Курильщик в ярко–жёлтой рубашке с подсолнухами и синих бусах и правда походит на солнце. Свет из окна падает на его лицо и отражается от блестящей в ухе серьги. На слова Шакала он слегка смущённо смеётся и тянется за гитарой. – Что тебе сказал Валет? – интересуется он у Волка, беря на пробу пару аккордов, – Он придёт сегодня? – Ага, только если ты споёшь, – фыркает тот, забираясь к ним на кровать. Курильщик недовольно поджимает губы – петь он не любит. Новенький интересуется, что они затеяли, и Шакал, обрадованный его участием в разговоре, спешит объяснить: – О, тут всё очень просто, хотя тебе может показаться, что это не так. Что-то вроде вечера воспоминаний, но Сфинкс называет это "проводами весны". На самом же деле никакие это не проводы, потому что провожать–то по сути ещё нечего... – Да, середина мая – это же не весна, – с серьёзным видом кивает Лэри. – Именно, Дорогуша! Ты не смотри, что у Курильщика все руки в пятнах от одуванчиков. Одуванчики – это не показатель! Кстати, одуванчики не мешало бы собрать, надо же намутить настоек к зиме, хоть она совсем не скоро... А, возвращаясь к теме сегодняшнего светского мероприятия, лично я предполагаю, что здесь откроется театр творчества имени Слепого, и мы услышим какую-нибудь симфонию Моцарта, не иначе! – Не припомню, чтобы кто-то из нас играл Моцарта, – с улыбкой замечает Курильщик. – И чтобы её можно было петь тоже, – ехидно отвечает Волк, – Но тебе, очевидно, придётся. Иначе Валет опять затянет свою мантру... – Спой, Цветик, не стыдись! – растягивая слова, кричит Горбач со своей полки, подражая интонации старого друга. Стая смеётся.

В ближайшую же ночь сказок Курильщик нарекает новичка Лордом и всё наконец устаканивается...

***

Растущий за оградой тополь целиком и полностью принадлежит наружности, но вот слетающий с него пух кажется считает себя полноценным жителем Дома. Он залетает в окна, забивает углы в коридоре, а двор покрывает почти полностью, умело маскируясь под белый ковёр. Уборщицы невидимки пытаются с ним справиться, временами пуха становится меньше, но тополю откровенно всё равно на их старания. Дом непривычно пуст, любые шаги и движения отдаются многочисленным эхом по коридорам. К середине июня ударяет жара. Она и тополь как два всадника апокалипсиса мучают оставшихся в стенах дома. Этим летом их намного больше чем обычно. – Чтобы я ещё хоть раз... – Волк растягиваются прямо на полу в попытке спрятаться от жары, – Хоть раз согласился на то, что вы предложите! Работающий вентилятор гоняет по комнате спёртый, горячий воздух и чуть шевелит свисающие с потолка гирлянды из сушёных апельсинов. Из-за штор, закрывающих окна без малейшего намёка на просвет, в комнате царит полумрак. – А кто это предложил? – эхом откликается откуда-то из-под общей кровати Лэри. – Кто... – подхватывает сразу несколько голосов с разных уголков спальни. Табаки приподнимается на локтях, внезапно оживая: – Ты имеешь в виду "кто предложил всей стаей остаться тут и не ехать со всеми на море, не дышать там свежим воздухом, ветерочек холодный не ощущать да?" – и падает обратно на кровать как подкошенный. – Морюшко... – тоскливо стонет Горбач, – Ветерочек... Волк глубоко вдохнул, будто бы пытаясь втянуть в себя тот самый морской воздух через километры, и уставился на вентилятор немигающим взглядом. Лэри под кроватью кажется умер. В комнате повисает тишина. Кто-то тихо стучит ногтями по полу. Хлопает дверь, что-то шуршит в коридоре. Волк отчаянным движением сдувает чёлку с лица и поднимает голову в попытке увидеть вошедшего. В комнату медленно вплывает Курильщик, одной рукой прижимающий ко лбу бутылку холодной воды. Босые ноги стучат по полу. Он возвращается снова открыть в дверь, пытаясь создать сквозняк. В другой руке у него синий пакет в котором тихо перестукиваются ещё бутылки. Кто-то из разбросанных по спальне издаёт ликующий крик. – Она почти не холодная, – буркнул Курильщик, кидая пакет на кровать. Одна неудачно приземлившаяся бутылка сползает на пол и ударяет Волка по брови, он не обращает на это внимания – в обнимку с холодной бутылкой снова растягивается на полу. – Ты пакет этот Рыжему не показывай, – неожиданно оживает подкроватный Лэри, кажется надышавшийся пылью и оттого звучащий сипло и тихо. Курильщик рассеяно кивает, не отнимая ото лба бутылку, роняет на Табаки помятую ромашку и сползает на пол рядом с Волком. Из своего угла выползает мрачный Лорд с красными глазами и носом. С унылым видом он опустошает бутылку воды и, чихнув, исчезает. – Я даже думать не могу сейчас... – Волк неожиданно садиться прямо, – У меня мозги плавятся! – Жара портит людей, – слабо кивает Курильщик. – Ага, всех кроме Лорда, – Табаки отрывает у ромашки лепестки, – он только хорошеет, красные глаза ему идут, нос как у деда мороза его не портит... даже это желание убить меня сейчас! Лорд злобно блестит глазами. Волосы у него собраны в неровный рассыпающийся хвост цветной резинкой с пришитыми к ней лентами, и он ни капли не выглядит устрашающе. Выбравшийся из-под кровати Лэри выливает себе на голову полбутылки воды и, с видом наконец вышедшего из пустыни путника, ковыляет в ванную, проверить не утопился ли Толстый. – Ты дал мне плохую ромашку, – расстроенно вздыхает Шакал, отряхивая с покрывала остатки цветка. Один угол у пледа намного светлее – он выцвел на солнце. Лепестки падают на Волка, тот жмурит глаз и переворачивается на бок. – Что, не любит? – с получихом полусмешком спрашивает Лорд, сворачивая носовой платок пополам. Табаки только сосредоточенно кивает, продолжая сооружать вокруг себя крепость из неразобранных ещё бутылок. Самую холодную ставит возле вентилятора. Курильщик поворачивает голову в их сторону, бормочет что-то себе под нос, так тихо, что услышал его видимо только Шакал. Рассмеялся и чуть не уронил бутылку. Спустя мгновение все снова затихают, и Четвёртая погружается в тишину. Когда в комнате становится чуть светлее, а вентилятор начинает странно шуметь Шакал внезапно оживляется. – Завтракать пора, – замечает он, неожиданно бодрым голосом, – Еда всё ещё необходима, напоминаю! Кажется, задремавший Курильщик поднимает голову и удивлённо моргает на него: – Не говори мне что ты хочешь есть... Табаки уже было хотел ответить, даже набрал в грудь побольше воздуха чтобы разразиться тирадой о пользе еды, но резко сменил объект своего внимания. – Явились! – завопил он, глядя на вошедших Сфинкса и Слепого, – Не сгорели, не зажарились даже! Над кроватью показывается растрёпанная голова Волка. – О неужели, что-то вы слишком бодрые, нашли холодную комнату? Слепой неопределённо пожимает плечами и достаёт кулёк с бутербродами. Шакал давится подготовленной шуткой и принимается разворачивать пакет. В ванной раздаётся странный звук, как будто что-то тяжёлое вроде кальмара решило выбраться из воды. Лорд шмыгает носом и настороженно смотрит на дверь. Она вздрагивает будто от удара. Вместо кальмара в комнату вваливается ошалелый Лэри. Он как-то испуганно прокашливается и смотрит на принесённые бутерброды. – Я только что съел комара... Он ещё раз кашлянул для порядка, оглянулся на плещущегося в ванной Толстого и прошествовал поближе к вентилятору. Табаки смотрит на него с жалостью. – Съешь бутербродик, дорогуша, взбодрись немножко. На столе застыли липкими пятнами кружевных волн лужицы лимонада, ни у кого нет сил их оттереть. Лёд в бутылках неумолимо тает, солнце поднимется всё выше, нагревая воздух. – Мы умрём... – тихо напевает Курильщик. *** В кофейнике шумно и многолюдно. Крысы, облюбовавшие себе целый угол, сегодня непривычно молчаливы, а Псы же, напротив, ведут такую оживлённую беседу, что, как выразился Табаки "Если подойти и умыкнуть у них пару булочек, они и не заметят, ну чего ты, детка, почему нет?". Каждый второй ходячий задевает головой то один, то другой китайский фонарик, и по помещению то и дело пробегают быстрые тени. Лорд растекается в своей коляске злобной и уставшей лужицей. – Сфинкс, очевидно, решил вытрясти из меня душу, – голос у него усталый и даже какой–то бесцветный. Курильщик сочувственно улыбается и пододвигает к нему чашку кофе: – Сфинкс, он просто такой, какой есть... В любом случае, это всё на пользу тебе, а его методы... ну, это его методы... – скомкано заканчивает он, собирая рассыпавшийся по столу сахар в аккуратную кучку. Шакал, вдумчиво наблюдающий за руками Курильщика, глубокомысленно изрёк: – Коль хочешь сохранить все свои шейные позвонки в нетронутом виде – не перечь матери дома нашего. Ибо гнев её страшнее той ужасной каши на завтрак, что ты изволил лицезреть пару дней назад. – Проще говоря, – пояснил Курильщик, пересыпая сахар в чашку, – не хочешь получить по шее – не мешай Сфинксу. Ему виднее. Лорд недовольно бурчит, делая глоток кофе: – Не думаю, что мне было бы хуже. Табаки покачал головой, выражая то ли согласие, то ли недовольство и одёрнул на себе жилетку. Тихо звякнули пришитые к ней монетки. Курильщик задумчиво косится на Псов и их "дебаты" и отправляет в рот очередной кусок ворованной булочки. Табаки что-то говорит ему о возможной смене вожака в Шестой, но Лорд не вслушивается. Задумчиво смотрит на белую пенку кофе и пробегающие по столу тени. – А почему Курильщик? – неожиданно спрашивает он, выпрямляясь, – Откуда такая кличка? Он никогда не замечал, чтобы его крёстный очень часто или много курил. Хотя сигареты у него были всегда и лежали чуть ли не в портсигаре. Лорд не удивился бы, если бы так и оказалось. – Всё просто и прозаично, – Курильщик смотрит на китайский фонарик, висящий над их головами. Он отражается в серых глазах маленьким огоньком, от чего они кажутся почти чёрными, – в детстве я первым начал курить. – Ты просто первым спалился, дорогуша! – воскликнул Шакал, стряхивая крошки с ладоней, – А вообще, я не понимаю, зачем ты так старательно скрывался!? Курильщик пожимает плечами и лукаво улыбается, – Выражение лица Сфинкса, когда он меня обнаружил, того стоило! – О, ещё бы он не удивился! – Табаки взмахивает руками и чуть не опрокидывает свою чашку, – На вид святая невинность, и вдруг курит. Он был так поражён, что даже окрестил тебя! Ты стал его первым крестником, между прочим! Сморённый усталостью, Лорд прикрывает глаза. Перед глазами проносится очередное светлое пятно, слышится ругань и грохот упавшего где–то в стороне стула. Монетки на жилетке Шакала снова звенят. Курильщик тихо смеётся.

***

Лучи осеннего солнца, именно такие какие бывают только в сентябре, заглядывают в спальню четвёртой, косо освещая брошенный на пол плед, раскиданные подушки и Шакала в окружении тарелок, ложек и одного слегка сонного Курильщика. С общей кровати свешивается лохматая голова Лорда. Поминутно зевая, он, однако, не отрывает взгляда от огромной кастрюли и её содержимого. Силится запомнить что-то из бесконечного потока слов. – Сколько лет этому кипятильнику? Так и знал, что тот птенец меня обманул! – вполне себе бодрый Табаки, нетерпеливо стучит ложкой по ближайшей тарелке, разглядывая мелкие пузырьки на поверхности воды. Звук от этого получается такой громкий, что задремавший было Курильщик мигом просыпается и рассеяно оглядывается. – Скажи мне... – он зевает, прикрывая рот ладонью, и выпрямляет плечи, – Ты спать совсем не хочешь? – Сна ни в одном глазу, детка, – Шакал суëт нос в банку с травами и оттого голос его звучит гулко и странно. Задремавший Лорд, спохватившись, поднимает голову и тоже заглядывает в банку. – Гадость какая, это вообще съедобно? – Может быть да, а может быть и нет. Есть разница? Вода наконец закипает и Табаки начинает суетиться. Курильщик, прислонившись к кровати, вполголоса объясняет предназначение каждого ингредиента, иногда он надолго замолкает и тогда Шакал слегка пихает его в бок, чтобы не засыпал. Лорд задумчиво кивает, глядя в потолок, и, редко моргая, старается держать глаза открытыми. Мир вокруг него снова идёт волнами и будто вращается, смешиваясь в пятна и полоски различных цветов. Голос Курильщика, негромкий и сонный, убаюкивает и тянет обратно в царство Морфея. Ему кажется, что он плывет на лодке. Возле окна на расстеленной наволочке сушатся кучки зелени, запах от них стоит затхлый и странно горький. От этого Лорд почему-то окончательно просыпается и переворачивается на живот, упираясь ладонями в спинку кровати. Пружины скрипят под его весом, одеяло сбивается набок. Табаки пододвигает к себе очередную кастрюлю и, вооружившись половником, вздыхает. — Между прочим, это древнейшее искусство, которому не каждый знаток согласиться обучать! А я преподаю вам уроки практически безвозмездно! Понимаете? Понимаете, как некультурно зевать во время лекции? Это абсолютное... Его прерывает поток приглушенных, неразборчивых ругательств и сорвавшийся с верхнего яруса кровати явно живой комок тряпок. Шакал так и застывает с полным половником в паре сантиметров от бутылки. Потом медленно оборачивается. Одно из вплетенных в волосы перьев соскользнуло и теперь настойчиво лезет ему в глаз. Невозмутимый Курильщик отхлебывает из половника, а потом аккуратно добавляет в кастрюлю ещё дольку лимона. Продолжая сыпать ругательствами, комок из одеяла, простыни и свитера поднимается с пола и заползает обратно на верхний ярус. — Это сейчас был Лэри? – спрашивает Табаки со смесью удивления и восхищения в голосе, – Лэри, друг, ты там живой? С верхнего яруса на них падает подушка с ворохом пыли, бумажек и странного мусора. – Можешь не отвечать! – ещё более восторженно шепчет Табаки, вылавливая из кастрюли насыпавшийся мусор. Курильщик беззвучно смеется и идет открыть форточку. – Ради всего святого вытащи оттуда эту мошку, – морщится Лорд и прячет лицо в одеяле. Когда он снова поднимает голову, возле Шакала уже сидит Слепой. В рассветном мареве он выглядит таким бледным, что кажется почти прозрачным. Вожак складывает руки на собственных коленях и вдруг спрашивает у Табаки, какое сейчас время года. – Осень! – с готовностью отвечает Шакал, - Октябрь! Но так тепло, что почти что лето. Лорд трёт глаза и Слепой перестаёт быть прозрачным. От него пахнет травой и отчего-то мокрой шерстью. В спальне снова тихо, только едва слышно кипит варево в кастрюле и поëт ранняя птица за окном. Табаки шумно отхлебывает из кружки и выглядит странно озабоченным. На сигарету замершего Курильщика приземляется муха. — Что там, Слепой, расскажи, - просит он и стряхивает муху. — Усатый день, - отвечает тот, немного подумав, - И мрак пожрал все листья.

***

Зима радует внезапными холодами и завывающим в стенах ветром. Дом продувается насквозь, и если в спальнях всё ещё тепло, то коридоры превратились в сплошные холодильные камеры. Все кошки до единой уже перебрались в комнаты. Лично у них в Четвёртой уже сидело пятеро. Горбач помогает Лэри заклеивать щели между окнами, а Табаки недавно притащил откуда-то пёстрый красно-зелёный плед. Он кутается в него вместе с Курильщиком, хотя кошкам он достаётся чаще. Когда приходит время ехать на завтрак, из–под одеяла выбирается всего пара человек – выходить в коридор не хочется никому. Курильщику приходит посылка из дома. Тот не встаёт уже почти неделю, и приносит её Волк. Она обклеена несколькими слоями скотча и кажется донельзя скучной, и неприступной. С одного бока коробка слегка промокла, очевидно, на неё попал снег. Вокруг Курильщика вьются кошки. Сворачиваются пушистыми клубочками рядом, поминутно подставляя голову под случайную ласку. Самые везучие устраиваются на коленях. Кошки любили его, ещё когда он был Художником и не подкармливал при каждом удобном случае. Табаки говорит, что это очаровательно, Волк считает это странным. На Курильщике тёмно-зелёный свитер и затейливый амулет из перьев и ореховых скорлупок. Посылку он открывает со смутным беспокойством, поминутно сменяющимся равнодушием. Встрепенувшийся Шакал отодвигает в сторону шахматную доску и подползает поближе. Усаживается, подперев рукой щёку и устремив на Курильщика обеспокоенно–заинтересованный взгляд. Тот откладывает письмо в сторону, почти не читая, и наконец заглядывает в коробку. В ней кроссовки. Огненно-красные и совершенно ослепительные в своей яркости. Одна кошка из любопытства хватает зубами шнурок, и тут же, оскорблённо поморщившись от ещё не выветрившегося магазинного запаха, принялась умываться. Брови Курильщика изумлённо ползут вверх, лицо озаряет радостная улыбка. Помимо кроссовок, в посылке обнаруживается пять плиток шоколада, и он окончательно расцветает. Передаёт коробку на рассмотрение Табаки и открывает шоколад. Улыбка медленно гаснет. Поздним вечером в Четвёртую стучится Самогон. Его прислал Стервятник. – Что случилось? – голос у Сфинкса немного злой и хриплый – он уже успел лечь спать. Самогон поднимает брови и едва сдерживает улыбку. Он – самый самостоятельный из птенцов и самый тихий из Логов (если Логов вообще можно назвать тихими) – Извините, – он вздыхает, – Но кажется ваш Лорд не в состоянии добраться сам. Проснувшийся Волк устало трёт лицо ладонями: – Где он? – В палатке у Стервятника, – отзывается птенец, – Сегодня играем. – Могли бы привезти его, – ворчит Сфинкс, – Что с ним случилось? – А он не желает ехать, – голубые волосы Самогона как факел в темноте, он светит себе в лицо фонариком и недовольно жмурится, – Лорд пьян... Волк стучит по полке Лэри. Тот не хочет просыпаться. – Давай, Дорогуша, вставай! – Табаки высовывает лохматую голову из построенного гнезда, – Помоги собрату Логу привезти домой блудного Лорда. Давай! Лэри сдавленно вопрошает, чем его присутствие поможет уговорить его вернуться. Волк опять стучит по его полке. – Твоя помощь понадобится только в транспортировке, – ехидно замечает Шакал, – Я съезжу с вами и уболтаю его, не волнуйся... – Господи, что он пил?! – Лэри останавливается и возводит глаза к потолку, – Чем Стервятник его напоил?! – Ничего особенного мы не пили. Никто не виноват, что его так накрыло. – Самогон тоже останавливается, придерживая Лорда за плечо, чтобы тот не вывалился из коляски. Табаки рассеяно покрутил в руках фонарик и скользнул взглядом по разрисованной стене. – Когда он просто пьян, он злой как чёрт, а тут он лежит баклажаном и не в силах самостоятельно добраться до спальни! – отрезал Лэри, – Да, злым баклажаном. Но не говори мне, что вы "ничего особенного не пили". – Мальчики, не отвлекаемся, – воскликнул Табаки, – Продолжаем движение, продолжаем. Тут не лето, между прочим! Лорда повезли дальше. Уже оказавшись в их коридоре, он снова чуть не упал на пол, отпихнув в сторону руку Самогона и попытавшись ехать самостоятельно. Лэри тихо выругался себе под нос. Они снова остановились. – Да, чёрт возьми, холодно! Зачем в такой холод вообще собираться играть?! Самогон неопределённо передёрнул плечами. Луч фонарика совершенно случайно выхватил из темноты чью–то фигуру у самой двери Четвёртой. Курильщик стоит в коридоре, закутавшись в пёстрый плед. На ногах новые кроссовки, волосы убраны от висков назад, а за ухом торчит красный маркер. – Пошёл, – радостно вздохнул Табаки, – Честное слово, снова ходит! Курильщик поправляет плед и распахивает для них дверь спальни. На стене подсыхает изображение чеширского кота, выполненное этим самым красным маркером. – И куда вы делись? – хрипло спрашивает он у Шакала, когда Лорда завозят в комнату, – И почему меня никогда не будят в таких ситуациях...

***

Шум в соседнем коридоре заставляет Лорда туда заглянуть. В полумраке ярко светятся красные кроссовки. Курильщик стоит на табуретке, опираясь одной рукой на плечо Горбача. На шее у него болтается банка с краской. Табаки разъезжает вокруг них на мустанге, вяло бросаясь нелепыми фразами и замечаниями. Лорд останавливается возле них, и Шакал тут же стремительно подлетает к нему, едва успевая затормозить. – Что он делает? – Лорд запрокидывает голову, но в полутьме коридора мало что видно. – Записывает очередное мудрое изречение, – отвечает ему Горбач, – опять что-то приснилось... Закончив, Курильщик спрыгивает с табуретки. Спотыкается на всё ещё слабых ногах и едва не падает. Лорд рассматривает стену и красующуюся там свежую надпись:

Привет всем выкидышам, недоноскам и переноскам...

Всем уроненным зашибленным и недолетевшим.

Привет вам, "дети стеблей".

Слова вписываются безоговорочно. Будто-бы были тут уже давно – задолго до них. Лорд ничего не спрашивает насчёт снов. Для него они значат мало. Хочется человеку – пусть пишет, что ему вздумается.

Тем же вечером к ним приводят Македонского.

– Мы примем тебя. Только поклянись, что не будешь взрывать аппаратуру, вызывать грозу, летать на метле и превращаться в зверей. Стая негромко захихикала над шуткой, а новичок с серьёзным видом говорит, что ничего из этого не умеет. – И не надо! – кричит Табаки, – Мы сами какую хочешь грозу вызовем! Правда ведь? – Сфинкс, успокойся, – Курильщик настраивает только что с неимоверным трудом отвоёванную у Волка гитару, – ты будешь запугивать всех наших новичков? Он улыбается, но глаза остаются серьёзными. – Это не гостеприимно, дорогуша, – замечает Шакал, – Ты ведь не хочешь показаться негостеприимным? Тяжёлый вздох Сфинкса повисает в воздухе. – Сыграй что-нибудь, Курильщик, –просит Горбач, наливая в чайник воды, а потом вдруг спрашивает у новичка, – Какой чай ты любишь? Его усаживают в угол между Волком и Курильщиком. Македонским он становится ещё до абсолютной темноты.

***

Утро подкрадывается незаметно. На улице светает, а к окнам подступает туман. Четвёртая спит практически в полном составе. Даже храп Лэри почти не слышен. Комната погружена в благословенную тишину апрельского утра. Почти... Македонский вполголоса сетует на отсутствие нормального чая и облокачивается на спинку кровати. Курильщик оторвался от альбома и покрутил в пальцах карандаш: – Мы можем выменять что-нибудь на новый, если ты хочешь. Кто-то меняется на чай? Табаки принялся в очередной раз собирать рюкзак: – Поищем, хотя, если ты хочешь обычный, это может быть сложновато – чаще всего замешивают совсем не чай. – Ты можешь заварить то, что мы насушили с лета, – предложил Курильщик, возвращаясь к рисованию, – В этот раз мы подобрали что-то интересное. – Хорошо, – Македонский аккуратно, стараясь не разбудить спящего у самого края Лорда, потянулся к чайнику, – Где они? Шакал поведал ему, что собранный чай лежит в горшке с фикусом и наконец застегнул рюкзак, откладывая его в сторону. На запах свежезаваренного чая просыпается Лэри. Он свешивает ноги со своей полки и сиплым голосом вопрошает: – Чего вы не спите в такую рань? – А мы чаёвничаем, – лукаво отозвался Табаки, – А ты присоединяйся, не стесняйся, дорогуша! Курильщик объясняет: – Сегодня вторник. Хотим присмотреть что-нибудь новенькое, пока самое интересное не разобрали. Карандаш в его руке движется неторопливо и даже как–то лениво. Будто он уже наизусть знает то, что рисует, но не доверяет своей памяти. Шакал, определив по одному ему ведомым признакам, что им пора выдвигаться, отставил чашку в сторону. – Сядь на место, – шипит Курильщик, – Я ещё не закончил. Македонский заглядывает ему через плечо, чтобы посмотреть на рисунок. Он один из немногих, кому это позволяется. Табаки на странице альбома почти ничем не отличается от настоящего. Тот же полосатый свитер, плетёные браслеты на руках и амулеты на шее. Улыбающееся лицо и растрёпанные волосы. Македонский думает, что Курильщик нарисовал бы Шакала даже с закрытыми глазами и ворчит он чисто по привычке. Табаки в его альбоме больше, чем кого бы то ни было. Там Волк, играющий на гитаре; заставленный настойками стол – прошлая ночь сказок; Сфинкс и Волк, сидящие на подоконнике; Валет, зашедший как–то раз в гости, и несколько портретов Македонского. Написанных втихую, когда, как сам художник думал, его не было видно. Единственный, кого Курильщик не рисовал никогда – это он сам. Может не хотел, а может просто не любил автопортреты. Курильщик развлекает себя тем, что катается взад-вперёд по коридору в одолженной у Филина коляске. Сам Филин, сидя неподалёку на расстеленной на полу куртке, самозабвенно торгуется с Табаки за половинку чайного сервиза. Временами с их стороны долетали обрывки слов и предложений, но никто не вслушивался. Македонский, обеспеченный чаем на всю оставшуюся жизнь, наблюдает за столь бурной жизнью с некоторой опаской. Проходивший мимо Сфинкс забирает в спальню Македонского и заблудившегося в людской толпе Лорда вместе с "чудным набором карандашей", парочкой новых кружек, плакатом с изображением ежа и белки, и пачкой песочного печенья.

***

На небе собираются тучи, первые капли дождя срываются вниз к крыше. – И долго ты собираешься там бегать, детка? – Табаки извлекает из губной гармошки заунывный плач. Курильщик поправляет сползающий с плеча жёлтый дождевик: – Мне просто нужен этот голубь! И я его поймаю... Кроссовки скользят в грязи. Дождь усиливается. – Да ты неправильно всё делаешь! Он же был почти что у тебя, как можно было упустить?! – Может сам попробуешь, а? – Ну не мне же этот голубь нужен, дорогуша! Давай, осталось немного! Курильщик врывается в спальню жёлтым ураганом. С его появлением в комнате как будто светлеет, а слетевший с вешалки рюкзак падает на пол и будит грохотом уже уснувшего Горбача. У Курильщика улыбка до ушей, а с мокрых волос текут дорожки влаги. Голубь в его руках взъерошенный и выглядит настолько же недовольным, насколько Курильщик счастливым. – Где...Македонский? – дыхание восстанавливается с трудом. Из прихожей слышится шорох и грохот, и в спальню, чертыхаясь, заезжает Шакал. Македонский выглядывает из–за спинки кровати. А в комнате воцаряется заинтересованное молчание. Даже кофеварка, стоящая на полу, сама собой выключается и перестаёт шуметь. Горбач поднимает голову от подушки и трёт глаза, а Лэри так и застыл с чайным пакетиком, недонесённым до чашки. С дождевика Курильщика тихонько капает вода. – Ну вручай уже этого голубя, дорогуша, не пугай людей почём зря, – Табаки единственный не поддался таинственной магии. – Я принёс тебе голубя, – торжественно возвещает Курильщик, стуча зубами и передавая птицу в руку Македонскому, – Это было сложно, но оно того стоило! – Да, вы бы видели, как он старался! – Шакал удобнее устраивается на кровати и садится, подперев голову рукой, – Стремление добыть эту несчастную птицу затмило всё в его жизни! – А мы видели, – замечает Сфинкс, ногой отодвигая в сторону занавеску, – Прекрасно видели. – Спасибо, – Македонский смущённо улыбается, – но зачем? Курильщик, торопливо стаскивая с себя дождевик и насквозь мокрые кроссовки, говорит, что, увидев этого голубя, сразу понял, что его надо отнести Македонскому. Сфинкс ненавязчиво посылает Курильщика отогреваться в душе. – Да не надо мне, – отмахивается тот, ставя кроссовки сушиться на батарею, – Я набегался... – Да, да, мы поняли, – Волк хватает Курильщика за плечи, слегка встряхивает и заталкивает в ванную, – Иди и простуженным не возвращайся! Нахохлившийся голубь гордо вышагивает на столе, склёвывая крошки хлеба, заботливо подкинутые его новым владельцем. – Ну вот, – вздохнул Табаки, – организовали Македонскому Буцефала – можно и отдохнуть от этого суетного мира... – Ну ты посмотри на него, – фыркает Лорд, – даже голубя окрестить успел! Лэри ставит на место чашку и садится на стул, рассматривая принесённую Курильщиком птицу. Потом смотрит в окно на косые струи дождя и болото из грязи: – Вы бы хоть сачок взяли, что ли... – А помог бы ему этот сачок? – вопрошает Волк, – Такое шоу было... Македонский снова включает кофеварку и отправляется на поиски свитера для Курильщика. Через пару минут тот вползает в спальню. Его накрывают пледом и вскоре он засыпает, укутавшись в одеяло по самую макушку.

***

– Македонский, ты–то почему не... – Сфинкса перебивает шорох крыльев и едва слышное курлыканье. Буцефал кружит по комнате, перелетая с места на место и сшибая криво лежащие предметы. Следом просыпаются остальные. Чёрный садится на своей кровати и провожает крылатую тень глазами. Македонский, тихо чертыхаясь, снимает голубя с тумбочки. Тот возмущённо пытается клюнуть его в ладонь, но промахивается. Включают свет. Где–то в ворохе одеял просыпается Курильщик. Он выглядит вполне бодрым и, кажется, засыпать снова не собирается. Лишь жмурит глаза на включённый свет. "Ну конечно, – думает Сфинкс, – он уснул рано." Часов в четвёртой нет, никогда не было и, вероятно, никогда не будет, но предположительно было едва ли пять часов утра. – Македонский, просто поставь на шкаф ту коробку, и дело с концом, – у Волка очевидно проснулась лишь одна половина – левый глаз всё ещё закрыт, а правый рассеянно моргает. – Да, да, – сонно поддакивает Шакал, – Буцефалу понравится. Коробка вместе с голубем водружается на шкаф. Свет снова гасят. Спустя пару минут, когда затихают лишние звуки, Сфинкс различает в тишине шорох одеяла и взволнованный шёпот Курильщика: – Погоди, ты назвал голубя в честь коня? – Детка, давай потом, – Табаки удобнее устраивается в гнезде, – Окрестил, почему бы и нет? – Я уже ничему не удивляюсь с тех пор, как он взял и преспокойно окрестил кого–то из старших, – к ним на кровать заползает Волк, очевидно, смирившийся со своим ранним пробуждением, – Ты вообще в своём уме был? – Слушай, может переименуем тебя в крёстного, а? – Курильщик переворачивается на бок, чтобы разглядеть лицо Шакала – Ну серьёзно. – Ну уж нет, – категорично заявляет Табаки, закидывая на него руку, – Я слишком стар для всего этого!

***

Курильщик обнимает себя за плечи и отворачивается от предложенной чашки чая. Говорит едва слышно, не поднимая головы: – Не хочу, прости... В неверном утреннем свете он выглядит каким-то маленьким и побитым. Тонкие пальцы, вцепившиеся в свитер, мелко дрожат. После визитов отца он всегда такой. Мало кто может вытерпеть столько уговоров вернуться домой, понимая, что Дом вовсе не там. А ссориться с ним Курильщик не хочет, или не может. Встречаются они редко, но в такие вечера Табаки всегда боится, что Курильщик прыгнет... – Он не приказывает, не ругается. Он просто просит. – Курильщик роняет лицо в ладони и продолжает сбивчивым шёпотом, – Господи, лучше бы он кричал... – И ты никогда не думал над тем, чтобы вернуться? – спрашивает Чёрный, игнорируя предупреждающий взгляд Шакала. У Курильщика в глазах немой вопрос. Словно это никогда не приходило и не могло прийти в его голову. И он пугается этой чужой мысли. Отодвигается подальше, прислоняясь спиной к стене. – Я не думал, что... – голос срывается. Курильщик опускает руки и сцепляет пальцы в замок. Чёрный торопливо и сбивчиво извиняется. – Я просто хочу понять. Курильщик смотрит как–то потерянно, хмурит брови, не отводя взгляд. Наклоняется ближе и спрашивает непривычно высоким голосом: – Понять что? Чёрный пугается чего-то только ему ведомого и едва ли не падает с подоконника. В дверях маячит хмурый, если не злой, Сфинкс. – Чёрный, – тихо цедит он, – Оставь Курильщика в покое. Тот исчезает, обернувшись пару раз, выходит из спальни. Курильщик смотрит в пространство перед собой, будто бы ничего не видя. Рассеяно скользит взглядом по Сфинксу и снова возвращается к окну. На улице плывут по серому небу серые облака. Ветер сгоняет их вместе, обещая скорый дождь. А может, и снег. По земле бегают туда–сюда стайки прошлогодних пожухлых листьев. Одинокая ворона прогуливается по ветке дуба. Апрель в этом году холодный и мокрый.

***

За окном снова май и спальня практически пуста. Лэри, очевидно проснувшийся сегодня в хорошем расположении духа, весело насвистывая, устроился возле магнитофона. Македонский где-то в ванной занялся весенней уборкой. Оттуда слышен шум воды и приглушенные шорохи. – Чайник вообще очень полезная в хозяйстве вещь, – увещевает Шакал, склонившись над своей коллекцией амулетов и держа в одной руке кружку, – Тем более, если ваш старый чайник разбился. – А он разбился? – удивлённо спрашивает Курильщик, лениво крутя в пальцах карандаш и глядя в окно, – Разве мы его не выбросили? Лэри, ещё секунду назад увлечённо рывшийся в коробке с пластинками, неожиданно резко выпрямляется: – Ты что, обменял их? Табаки отставляет в сторону свою чашку и опасливо отодвигается подальше. – Ты обменял их... – потерянно повторил Лэри, наконец обернувшись, – Чёрт возьми, Табаки, зачем!? Курильщик едва успевает обернуться в их сторону. Шакал цепляется за рукав его свитера и скатывается куда-то в сторону. Мир быстро переворачивается. Лэри пытается добраться до Табаки, тот истошно вопит, Курильщик роняет карандаш. – Стоп, стоп, стоп, стоп, Лэри! Да остановитесь, а! Шакал закапывается куда-то в подушки и кидает одну в сторону лога. – Успокойся! – подушка находит свою цель, Лэри шарахается в сторону, и с кровати падает уже Курильщик. – Чёрт возьми! Успокоились оба! – крик Сфинкса заставляет всех замереть. Курильщик достаёт из–под кровати завалившийся туда, когда–то давно апельсин. Лэри продолжает злобно таращиться на Шакала, но под суровым взглядом Сфинкса уползает в коридор на поиски Фазанов и Коня, которому можно излить душу. – Кому ты их отдал, Табаки, ради бога?! – Курильщик трёт ушибленное колено и смотрит как–то слишком разочарованно, так что Шакал проглатывает заготовленную шутку и отвечает. Подошедший Македонский поднимает с пола упавшее одеяло и блокнот. Коробка с пластинками лежит опрокинутая, но вроде целая. Курильщик отряхивает пыль со свитера, выдирает выбившуюся нитку и удаляется. – Совесть проснулась? – ехидно спрашивает Сфинкс, глядя на поникшего Шакала. Тот отмахивается и смотрит на оставленный карандаш. До самого вечера в спальне необычайно тихо. Табаки молча перебирает вещи в рюкзаке и выглядит таким напряжённо-думающим и несчастным, что никто не решается его трогать. Вернувшийся где-то час назад Лэри сидит на своей кровати и мрачно сверлит Шакала взглядом. Македонский перебирает набор столовых приборов. Временами они тихо звенят и тогда Лорд всякий раз приподнимает голову, будто бы забывая, что он в спальне не один. Ещё час спустя в спальню заваливается Курильщик в компании Волка. Оба какие-то слишком весёлые и слишком улыбающиеся. В руках пакеты. Серый свитер Волка украшен парочкой пятен, а у Курильщика вокруг головы обвязана пёстрая жёлто–бордовая лента. Завидев их, Табаки быстро пробегает глазами по их лицам, выискивая что-то. – Вечер добрый, дорогие мои! – возвещает Волк, – Мы не с пустыми руками – мы с дарами! Курильщик швыряет Лэри белый пакет, перевязанный красной ниткой. Пакет чем–то замаран, возможно краской, а возможно просто разлившимся соком. А нитку вокруг него завязывал кто-то очевидно очень пьяный. Узлы неровные, и их, пожалуй, слишком много. – Прекращайте, ладно? – Курильщик заваливается на кровать и скидывает кроссовки, – Выкурите трубку мира там, не знаю. Прекращайте строить драму, короче. Потрясённый Лэри заглядывает в пакет и глаза его округляются. Он смотрит снова, не веря самому себе. – Как? Как ты... ты просто чудо, серьёзно...! Но как... Где...? Лог продолжает бессвязно что-то бормотать, прижимая к груди свёрток. Курильщик, невозмутимо улыбаясь, опускает закатанные рукава свитера. – Мог бы сам с этим разобраться, между прочим, – Волк с торжественным видом выгрузил из принесённого пакета несколько бутылок с разного вида жидкостями. Табаки заинтересованно подползает ближе. Он кажется уже успокоился, тем более что Курильщик не выглядит разозлённым, скорее малость пьяным. – Ну и где вы были? Что в пакете? А? Ну давайте, мне интересно. – Я заглянул в крысятник узнать насчёт этих несчастных пластинок, – начал Курильщик, отнимая у Шакала бутылку, – спросил, не могут ли они отдать их обратно, и на что бы они согласились поменяться. Посидел немножко и пошёл обратно. – Ага, – Волк пожимает плечами, – Он просто не сказал, что оказался на масштабном застолье, выпил пару стаканов за здоровье Рыжего, набил несколько татуировок желающим и очевидно настолько хорошо, что в дорогу нас снарядили несколькими бутылками самогона и куском торта. – Медовик для Македонского, – подаёт голос Курильщик, – Он такой любит. – А что ты забыл на крысином застолье, Волче? – Лорд наконец–то просыпается и вливается в разговор, – Зашел выпить за здоровье Рыжего? – Я просто зашёл в гости за здоровье Рыжего, – поправил его Волк и улыбнулся, – Без «выпил»! – Ну посмотрите на него. Врёт как дышит! – воскликнул Шакал, – Знаем мы, как ты не пил, дорогуша! Всё знаем!

***

– Напомни мне, почему нам помогают Птицы? – спрашивает Македонский, наблюдая за тем как Красавица передаёт Шакалу очередной пакет, полный одуванчиков. Они сидят в тени большого дуба на расстеленном покрывале. – Потому что у нас со Стервятником договор, – улыбается Курильщик, – Настойки нужны всем... – Лучше бы ты спросил у него, почему он в рубашке Лорда, – фыркает Шакал, – Я понимаю, что её не жалко, но с каких пор ты таскаешь его вещи? – А ты в жилетке Русалки, – замечает Курильщик, выгнув бровь, – С какой стати? – Это подарок! – воскликнул Табаки, воздевая руки к небу. – А это кража. Табаки уставился на Курильщика, не моргая. – Я дал ему эту рубашку, – сжалился Македонский и отогнал подальше подслушивающего птенца, – Вы так торопились. – Ага, – Табаки кивает и принимается за сортировку цветков, кажется, уже забыв про рубашку, – Никто не любит одуванчики сильнее, чем Курильщик, – Даже не знаю, за что. У Шакала на голове уже красуется ярко–жёлтый венок из одуванчиков и один из цветков падает ему на лоб, путаясь в волосах. – Мне просто нравится жёлтый цвет, – отзывается Курильщик, перекладывая свой венок на голову Македонского. Они встречают Лорда в коридоре, уже возвращаясь назад. – Ты опоздал, мой дорогой! – кричит ему Табаки, едва завидев, – Мы уже закончили! Македонский удобнее перехватывает сложенный плед и останавливается подождать отставшего Курильщика. Лорд отмахивается от Шакала, рассматривая стены: – Я не к вам. – И это очень грустно! – замечает Табаки, – Ты так ранил нас своим отсутствием! – Эй, это моя рубашка? – спрашивает Лорд, указывая на Курильщика. Табаки настороженно замирает. Последним, кто брал Лордову рубашку без спроса, был он сам, и он хорошо помнит, что после этого было. Курильщик оборачивается и водружает на голову Лорда жёлтый венок: – Ага. Тот быстро оглядывает жёлтые пятна пыльцы на рукавах, охапку ещё не отданных венков на коленях Шакала и довольное лицо самого Курильщика. – Ладно, – Лорд отодвигает подальше от глаз мешающий цветок, – Я поехал. И он снова направил свой взгляд к расписанным стенам. – Лорд в венке, подумать только, – прерывает Македонский затянувшееся молчание, – Кому расскажешь не поверят. Табаки моргает и поворачивается к Курильщику. – Что ты сделал с Лордом? Признавайся! – Ничего я с ним не делал, – он придирчиво осматривает запачканную рубашку и грустно спросил, – Одуванчики же не отстирываются, да? Нехорошо получилось. – Попробуем, – вздыхает Македонский, – Но скорее всего, нет. – Он что-то с ним сделал, – не успокаивается Табаки, – Почему Лорд такой спокойный? Ты его заколдовал? Заколдовал же? – Заколдовал, – соглашается Курильщик, берясь за ручки его коляски, – Приворожил. Так же, как тебя.

***

Однажды ночью Лорда будит причитание Табаки и всеобщая суета. Мимо него проносится Лэри с ворохом каких–то вещей. Их принимает на свою полку Горбач, чуть не уронив при этом лежащий сверху рюкзак. Лорд интересуется у Шакала, что происходит, но тот кажется даже не слышит его, продолжая что-то яростно втолковывать Сфинксу. Тот отмахивается от Шакала, хмуря брови и быстро оглядывая комнату. Лорд ловит пробегающего мимо Курильщика за рукав узорчатого свитера: – Что тут случилось?! Тот наклоняется к нему, немного рассеяно выдыхает: – Нас затопило... Только сейчас Лорд замечает, что кровать практически превратилась в плот, а весь пол залит водой, в ночной темноте, кажущейся черной. У Курильщика джинсы по колено мокрые, а ноги по щиколотку в воде. – Да сходите кто-нибудь за Ральфом уже! – кричит Лэри, спотыкаясь о проплывающий мимо ящик от бутылок. – А чем тебе поможет этот твой Ральф, – отзывается Волк, снимая со шкафа объемистый таз, – Сами починим... В дверях туалета появляется Македонский. Рукава рубашки у него мокрые и, вопреки обыкновению, закатаны почти до локтя: – Я что, похож на сантехника? Откуда я знаю, как остановить эту воду? Тихо выругавшись сквозь зубы Сфинкс начал продвигаться к двери: – Пойду найду его... Курильщик вытаскивает из шкафа несколько полотенец, пару секунд задумчиво рассматривает их, потом суёт подмышку и оборачивается к двери ванной. – А Ральф что, сантехник? – вздыхает он, невольно улыбаясь – Пойдём Мак, попробуем остановить этот потоп... Табаки обнимает поставленную с пола на кровать кофеварку, глядя на проплывающий мимо носок. Со шкафа прямо в подготовленный для воды тазик слетает Буцефал.

***

– Как он ругался, – фыркает Шакал, – такой большой дом, столько народа и никого, кто мог бы починить кран! Ну куда это годится, а? – Никуда, – пыхтит Лэри, возвращая в прежнее положение кофеварку, – Никуда это не годится. Курильщик беззаботно машет рукой, – Ничего страшного, поработал Ральф сантехником вечерочек. Это меньшая из проблем, между прочим! Он щёлкает зажигалкой, огонёк освещает его лицо на пару секунд. В тазике возле его ног плещется Буцефал. Он единственный рад неожиданным водным процедурам. Брызги от него летели во все стороны и тут же теряются на и так мокром полу. Македонский, сидя на табуретке, поджав колени к груди, бездумно наблюдает за купаниями голубя. Его насквозь мокрая рубашка сушится сейчас на спинке кровати, а выбранный свитер неприятно колет кожу. Директор врывается в спальню так стремительно, что от неожиданности Курильщик роняет сигарету. Она падает прямо в ещё не исчезнувшую лужу и сразу же тухнет. Буцефал заинтересованно косит на неё глаз, но вскоре снова с головой уходит в купание. – Что вы тут устроили?! – Мужчина поскальзывается на мокром полу и, пытаясь удержать равновесие, хватается за спинку кровати. – Вы в курсе, что затопили первый этаж?! Горбач с мрачным видом смотрит на него со своей полки пару секунд, после чего поворачивается лицом к стене и исчезает из поля зрения. Лэри отряхивает руки от пыли и снова поворачивается к кофеварке. Разглядывает её с подозрением. Молчит – Не надо так кричать, – Курильщик небрежным движением роняет на упавшую сигарету тряпкой и продолжает просто, – Мы знаем. – Вот именно! – завопил Шакал, – Мы знаем. Мы, между прочим, жертвы в этой ситуации! Спим себе спокойно, спим и вдруг такое! Вы можете себе представить? Можете?! Директор, кажется уже испуганный, робко пролепетал: – Могу... Курильщик успокаивающе стучит Шакалу по плечу – Но у нас уже всё починили, не стоит беспокоиться. Он говорит вежливо, но серые глаза смотрят с насмешкой. Смотри мол, ты даже не знал ни о чём, пока тут такое творилось. Не к тебе с этим побежали, не к тебе. Ты вообще случайно об этом узнал. Мужчина рассеяно охватывает взглядом комнату, голубя в тазике, Македонского на табуретке, сидящего там с видом великомученика, кофеварку и лужи на полу. Оба смотрят на него не моргая. – Ну раз разобрались уже... – директор торопливо кивнул, – Тогда спать ложитесь. Поздно уже. Вот... Он исчезает также стремительно, как появился. Македонский свешивает одну ногу вниз, касаясь пальцами мокрого пола. – Так, всё, приятель, – Табаки передаёт ему полотенце – Давай вылавливай Буцефала из тазика, так много купаться вредно.

***

Курильщик сидит на шкафу в компании Буцефала и пускает мыльные пузыри в воздух. Лорд отгораживается от него подушками и злобно отмахивается от пролетающего мимо очередного пузыря. – А шкаф не сломается? – тихо спрашивает Горбач. Глядя на него из-под густых бровей. — Да этот шкаф ещё меня переживёт, – Волк лопает подлетевший к нему пузырь, — Ты там протёр хотя бы? Пыльно ведь. Курильщик беззаботно мотает головой и чешет нос чтобы не чихнуть. — Один пузырек мыльной воды, а сколько радости, – Волк отворачивает от шкафа и продолжает прерванную уборку, – А субботник сам себя не сделает! Он так сильно взмахивает одеялом что поток воздуха сметает висящие под потолком маленькие лапти, которые когда-то сплёл Горбач. Курильщик с высоты своего положения заявляет, что с его стороны идëт предоставление мыла. В спальне уже темнеет, заходящее солнце косо светит в незаштореное окно. Македонский нервно встряхивает рукой, расслабляя запястье. Возле него в ряд выставлена тщательно вымытая и высушенная посуда. Табаки, сортирующий по баночкам чай, кофе и сахар, заводит очередную унылую песню. — В доме на лысой горе, тьма, тьма, тьма… Пир во время чумы… Отчего то резко уставший Курильщик сползает со шкафа и падает на только что застеленную Волком постель. Македонский задергивает шторы и идет отнимать у Шакала стеклянные банки. На пледе Волк веером раскладывает карты, кто-то гасит свет и гореть остается только старый ночник с зеленым колпаком. — Никогда не снимайте с лампы абажур... – глубокомысленно вздыхает Лэри и подсаживается к Волку, – Раздавай? Негромко шумит и трещит пластинка, спящий Курильщик сворачивается клубком где–то между Шакалом и шахматной доской. Солнце давно скрылось, и чтобы разглядеть масть карт нужно пододвигать их к лампе. Тихо щёлкают спицы Горбача. – Я выяснил, – Курильщик резко садиться на кровати, все головы синхронно поворачиваются к нему. Тот продолжает, – Что мне нужно съесть тридцать семь сигарет чтобы умереть... Македонский отставляет в сторону свою чашку и смотрит на него с суеверным ужасом. Волк рядом с ним приподнимает одну бровь и, пользуясь моментом, пытается заглянуть в его карты. Сфинкс вопрошает зачем ему есть сигареты или, не дай боже, умирать. Курильщик не отвечает. Только моргает сонно и молчит. Потом валится обратно на подушки и похоже опять мгновенно засыпает. Табаки сверлит его глазами ещё какое-то время, но видимо ничего подозрительного или понятного не увидев, снова поворачивается к картам. Бьёт Волка по макушке, уличая в подглядывании и тяжело вздыхает. — Господин жулик, бита?

***

– Что тут происходит? – Лэри в жуткой тёмно-синей рубашке с кислотно зелёными цветками и стоячим воротником застывает прямо возле двери, не решаясь зайти внутрь. – Мы празднуем, – отвечает ему тёмный силуэт голосом Горбача По всей спальне разбросаны подушки и вещи, тут и там блестят бумажки конфетти, а в гости очевидно пришли человек пятнадцать. Несколько человек взявшись за руки отплясывают мрачное подобие канкана прямо на кровати, заливаясь хохотом и то и дело спотыкаясь. Выглядит жутко. – Что вы празднуете? Тень, и в правду оказавшаяся Горбачом, смотрит мутными глазами в ответ, моргает, обдумывая ответ и силясь что вспомнить, потом будто сдавшись вздыхает: – Что-то празднуем. Мимо Лэри пролетает брошенный кем-то подсвечник и Лог понимает, что при всём желании не догонит их всех. даже если найдёт все нычки Шакала выпьет весь запас настоек, он скорее умрёт от этого, чем станет настолько же пьян как они. Потревоженный Буцефал взлетает и завидев знакомое лицо вскарабкивается Лэри на плечо. Пьяный вдрызг Табаки делает предложение похожему на Курильщика силуэту, используя сушку с примотанной к ней пуговицей вместо кольца и роняет бутылку хвойного. Она падает на кучу из упавшего одеяла, чьего-то свитера и пары блокнотов. Где–то в глубине спальни сбивают торшер, и комната погружается во мрак. Слышится чей–то громкий и истеричный смех. Лэри не видит толком ничего за пределами падающего из дверного проёма квадрата света. И от того чувствует себя почти неуютно. Из темноты неожиданно выныривает Македонский. Глаза у него мутные, но взгляд кажется вполне осознанным. Он странно качается из стороны в сторону, стоя напротив Лэри пару мгновений. Потом снимает с его плеча голубя и, прижимая его к груди, снова исчезает. Глубоко вздохнув, Лэри шагает через порог и закрывает за собой дверь. Полоска света медленно исчезает. Уже под утро он осознаёт себя сидящим в спальне, в углу возле кофеварки в обнимку с бутылкой странного цвета жидкости. Занимается рассвет и предметы в комнате начинают принимать знакомые очертания. Всюду на полу и кроватях раскиданы люди. Лэри не узнаёт никого и трёт глаза, пытаясь вернуть зрению былую чёткость. Гремят пустые бутылки на полу, самые живучие кажется играют в карты на вышитом покрывале. Совсем рядом кто-то в зелёном свитере касается длинными пальцами струн гитары в едва слышном переборе. Мягкий и очень знакомый голос негромко заводит песню.

Усатый день сложил крыла

Под пятнами сереющего дыма.

На сизый небосклон взошла луна

По странному кругла и молчалива…

Прямо возле него неожиданно разлетаются в сторону какие-то обрывки бумаги и крошки. Из вороха вещей выбирается Буцефал. Он шумно машет крыльями и улетает куда-то в сторону откуда слышаться шум чайника и голос Табаки. Лэри моргает ещё пару раз и снова трет глаза. Гитары больше не слышно, её оставили прислоненной к стене. Выглядит она как–то грустно и брошено, слои краски местами отвалились и зияют теперь светлыми провалами будто пустые, белесые глаза.