Пять Догматов на живых примерах

Деревья обступали плотной стеной, где-то невдалеке журчал лесной ручей, напоминая о зверски мучающей жажде. Люсьен осторожно приподнялся на локте, пытаясь понять, где находится. Справа раздался знакомый рычащий всхрап, и он повернул голову. Тенегрив выразительно держал одно копыто на спине лежащего ничком Гарвина, и тому оставалось только гневно вращать глазами. Судя по явно сломанной руке, попытки вырваться у него уже были. Безуспешные. — Спасибо, Тенегрив, — просипел Люсьен, выдёргивая из своей ноги чужой кинжал и непослушными пальцами проверяя крепления брони: там должны быть спрятаны меленькие пузырьки с антидотами и зельями исцеления. — Что это за тварь?! — высоким от страха голосом спросил Гарвин, косясь на Люсьена с откровенным ужасом. — Это Тенегрив, мой конь. Пока — мой, после моей смерти перейдёт к тому, кто меня заменит, — спокойно ответил ему Лашанс, опрокидывая в себя сразу несколько противоядий и два зелья. Сияющую золотистой магией восстановления ладонь он прижал к ране на бедре и осторожно поднялся на ноги. Хотелось дойти до призывно журчащего ручья, промыть рану и умыться. — Серьёзно? Легион пошёл на убийство невиновного человека, но не озаботился тем, чтобы выделить охрану для своей подсадной утки? Как так вышло? — Убери его от меня! — почти закричал Гарвин, увидев клыкастую морду наклонившегося к нему Тенегрива. — Убери! Промыв и перевязав рану, Люсьен вернулся, снял поводья с «твари» и крепко стянул ими своего пленника. Из седельной сумки заманчиво торчал уголок промасленного пергамента, в котором таились в ожидании перекуса полоски мяса и серый хлеб. Достав провизию, Люсьен уселся на мягкую мшистую кочку напротив Гарвина и надкусил полоску вяленого мяса. — И всё же? Ты понимаешь, что не вернёшься к своим, верно? Тебе нечего терять. Кстати, почему ты вызвался на это сомнительное дельце? — Приказали, — пробурчал Гарвин, с оттенком лёгкой зависти глядя на нехитрый ужин Лашанса. Тот протянул своему пленнику одну из полосок, но легионер отвернулся, гордо задрав немного курносый нос. Люсьен пожал плечами и не стал настаивать. — Знакомо. Третий догмат гласит: слушайся вышестоящих членов Тёмного Братства и выполняй их приказы, тоже особо не порассуждаешь, если тебе приказали. — И что, прямо что угодно приказать могут? Ну там… убить себя, например? — Гарвин недоверчиво покосился на Люсьена. — В исключительных случаях. Но обычно о самоубийстве вопрос даже не стоит — мы охотно лишаем себя жизни, чтобы не попасть живыми в руки легионеров. Тебе ли не знать, дитя. — А если что-нибудь по мелочи, — насмешливо скривил он губы. — Вот скажет тебе — кто там тебя выше рангом — принеси мне вина! И побежишь выполнять? — Знаешь, дитя, если мой брат захочет вина, я с радостью угощу его, и мне самому никогда не придёт в голову приказывать кому-либо принести мне выпить. Что за ханжеские замашки? — нахмурился Люсьен, с недоумением взглянув на Гарвина. Тот фыркнул и отвернулся. — Приказы даются только в серьёзных ситуациях, от которых зависит успешно выполненный контракт или благополучие Семьи. — И что, хочешь сказать, что никогда не нарушал? Всегда слушался? Люсьен невесело усмехнулся, перевёл взгляд с Гарвина на теряющийся в высокой траве ручей. — Я нарушал этот Догмат, — тихо ответил он, улыбнувшись воспоминаниям. — И что было? — с благоговейным ужасом выдохнул Гарвин, подавшись ближе, словно боясь упустить подробности. — За мной пришла Ярость Ситиса. Только моя вера оказалась сильнее моего проступка, большего ты не узнаешь, — спокойно ответил Люсьен, возвращаясь к прерванной трапезе. Судя по всему, Тенегрив решил, что безопаснее всего в Западном Вельде, на границе Валенвуда или Эльсвейра с Сиродилом. Люсьен осмотрелся, вдохнул полной грудью и улыбнулся, любуясь сочной зеленью деревьев, пёстрой россыпью лесных цветов, усыпанных бриллиантами росы. — Красиво как, — выдохнул он, улыбаясь. Гарвин смотрел на него с недоумением, будто ожидая подвоха. — Но ты же ассасин Тёмного Братства, — почти с упрёком сказал он. — Наверное, любишь всякие тёмные мрачные места, где сыро и жутко. — Это вам командиры так рассказывают? — рассмеялся Лашанс в ответ. — А ещё мы пьём кровь наших жертв и спим в гробах? Или нет, погоди… спим мы, вооружённые до зубов, ходим с постоянно суровыми лицами и вместо «спокойной ночи» друг другу говорим «слава Ситису»? Что дальше? Может, мы и смеяться не умеем, а броню никогда не снимаем, потому что это недостаточно сурово? Или нас казнят за одежду светлых тонов? Мы убиваем каждое утро по котёнку для развлечения, а каждый чётный морндас всей семьёй съедаем по младенцу? Или фредас? Отсмеявшись, Люсьен покачал головой, сочувственно взглянув на своего пленника. — Глупость какая. Мы такие же люди, как и вы, просто выбрали иной путь, по которому нас ведёт судьба. Вы выбрали служение закону, написанному людьми, а мы — служение Ситису, создавшему Нирн. Правильность выбора будет ясна после смерти, но посмотри сам, дитя — законы используются для того, чтобы применять их тогда, когда это выгодно. Мы же верны без всяких условностей, без оговорок. Мы так же радуемся успехам и расстраиваемся из-за неудач, празднуем дни рождения и горюем, когда кто-то из братьев или сестёр погибает. Мы так же любим и ненавидим. Просто при этом мы спокойно убиваем невиновных людей — но у нас работа такая. Тот, на кого было совершено Таинство — уже не жилец, и тут спрос больше не с исполнителя, а с заказчика, — пожал плечами Люсьен и замолчал, глядя на усыпанный крупными бутонами пиона склон. Красиво.