Шесть лет одиночества

Я несколько часов прихожу в себя после восстановления Шона. Мы меняемся с ним местами: в то время, как я почти без сил и постоянно теряя сознание, лежу на больничной кровати, он держит меня за руку. — Я рядом, enano, ни о чём не боспокойся, — тихо говорит он, а сам с беспокойством вглядывается в моё бледное лицо. Наклоняясь, иногда целует мой холодный лоб. Хлойка сперва сидит между нами, переводя взгляд с одного на другого, затем ложится, поджав лапки так, как умеют лишь кошки, и настороженно жмурясь. Мы никогда не узнаем, что она пережила за эти годы и каким образом нашла Шона и явилась в муниципальную больнинцу в самый подходящий момент. Её мырлыканье перебивает наше дыхание — приборы жизнеобеспечения Шон давно отключил, подарив нам тишину. Когда я чувствую, что достатачно окреп, смотрю на Шона. Длинные волосы, небольшая бородка, залепленный пластырем глаз, вокруг которого больше нет воспаления и чёрной гематомы… — Привет, брат, — улыбаюсь я. — Привет, брат, — улыбается он. — Хорошо себя чувствуешь? Появились силы? Я киваю. — Слушай, мне надо отлить, прости, — виновато произносит он, вставая. — Больше не могу терпеть. — Так иди! Разве я держу?! — удивлённо восклицаю я. Пожав плечами, он устремляется в туалет. Всё это время он стоически терпел, не отпуская мою руку и не позволяя себе отлучиться даже на минуту. — Спасибо, Лоичка, — глажу кошку, которая привстаёт на кровати, выгибая спину. Вся грязь и пыль опадают с неё, растворяясь в ничто и оставляя лишь чистую шелковистую шерсть. Мы с Шонон идём по Эрмосильо. Я в костюме, он в своей повседневной одежде — неизменную серую толстовку (какая по счёту?) с волком и надписью SQUAD брат повязал вокрг пояса, оставшись в футболке и джинсах. На улице довольно жарко, я покупаю нам мороженое. Брат иногда даёт полизать шарик кошке, пока несёт её на руках. Солнце почти в зените, людей мало, но сиеста пока не наступила — большинство магазинов и лавок работают. Запрыгиваю на скамейки и высокие бетонные клумбы, стараясь удержать равновесие, как когда-то очень давно прыгал на пеньках в осеннем лесу, сопровождая Шона в нашем долгом «походе». — Дэни, ты как маленький! — с усмешкой кричит Шон. — Ну да, а что такого-то? — спрашиваю я. Мне так хочется вновь чувствовать себя ребёнком, ни о чём не думая, — теперь у меня снова есть старший брат и больше никого! Я устал за все эти годы быть взрослым и самостоятельным, устал быть и Суперволком, и Одиноким Волком. Просто хотелось быть маленьким слабым человечком. Мои ровесники росли, постепенно открывали для себя мир, ходили в кино, играли на приставках, тупили в телефоны, были любимы родителями, братьями и сёстрами... А я в это время видел смерть своего отца, смерть Шона, пережил бегство и нищету, чтобы в итоге остаться в одиночестве. Чем я так провинился, что жизнь лишила меня родных и нормального детства? Даже не беру в расчёт мать — она стала первой в длинном списке. Ближе к вечеру, когда солнце окрашивает Мексику в золотисто-оранжевый цвет, открываю дверь и мы с Шоном заходим в свой дом в Пуэрто-Лобосе. Выпускаю извивающуюся на руках Хлойку, она с радостным мяуканьем спрыгивает на пол, делает несколько шагов, принюхиваясь к пыльному полу. Местами его покрывает тонкая плёнка песка, каким-то образом просочившегося с улицы. — Не нравится? Надо тут всё вычистить, подруга, — говорит брат. — Я сейчас уберу, — поднимаю руку, готовясь испарить всю накопившуюся за несколько месяцев пыль и расставить вещи так, как они должны стоять. — Стой, Дэни, я хочу провести настоящую большую уборку с совками, вёдрами и водой. Помнишь, как в детстве? — улыбается он. — Мне кажется, это важно для нас обоих. — Окей-окей, — вздыхаю я, понимая, что он прав. Здесь всё надо вычистить вручную, чтобы проникнуться моментом. Чужак жил здесь один очень долго. В воздухе, кроме слабого запаха покинутого помещения, всё ещё витает даже не запах, а тень его присутствия. Прилежное старание и мокрая тряпка должна избавить нас от его следов. Как же долго я здесь не был! Все те годы, что я учился в Мехико, сюда не ступала моя нога и лапы Хлойки. Она оглядывается, смотря на нас своими большими голубыми глазами, мол, чего вы встали на пороге, проходите! Мой Шон опять со мной?! Просто не могу в это поверить. Где-то в глубине души маленький червячок сомнения продолжает грызть сердце. Что, если это не мой брат, а чужак, в очередной раз мастерски обманувший не только меня, а самого Бога и даже Хлойку?! Что, если… И вдруг я начинаю понимать Финна. Он принял чужака почти сразу, а я слишком недоверчивый. Обмануть меня трудно, но быть необманутым — такое несчастье... Даже если рядом со мной сейчас стоит чужак, умело притворяющийся моим братом, я пережил слишком много боли и одиночества без своего брата. Он мне нужен, я готов принять даже фальшивого брата. Вот только тот злосчастный самолёт, где погибли все мои близкие и друзья… Такое я принять и простить никогда не смогу. И это меня убивает... Наверное, я теперь никогда не избавлюсь от проклятого червячка сомнений. Шон бросает на меня взгляд, такой чистый и невинный. — Ну что, Дэни, так и будем стоять в дверях? К нам подходит Хлойка и трётся о его ноги, будто говоря: «Хозяин, это наш Шон. Это твой Шон! Я точно знаю». Чёртовы телепаты! — Знаешь, о чём я сейчас думаю? — глухо спрашиваю я. — Знаю. — Хех, читаешь мои мысли? — Нет, они у тебя давно на лице светятся, — вздыхает Шон. — Я всё понимаю. Он знает, что я в нём сомневаюсь. Пока мы ехали домой на такси, много болтали и вели себя, как обычные братья, но момент озарения в больнице постепенно угасал, я становился всё более замкнутым, молчаливым, ко мне вернулось настороженное недоверие. Путь до дома мы проделали почти в полном молчании, если не считать вопросительного мяуканья Хлойки. А что, если… — Чёртова телепатия, — произносит Шон. — Я так хотел бы избавиться от неё. Но она есть, Дэни. Ничего не поделать. Зайдя в гостиную, он бросает рюкзак на диван. — Давай займёмся уборкой. По крайней мере, мы дома. Только Финна не хватает. Он гладит мяукающую кошку. Заперев дверь, сажусь на диван, закрываю лицо руками. Меня сотрясают рыдания. Я будто попал в какую-то ловушку разума. Что бы я ни делал, мне никогда не узнать правды. Я не телепат и не могу залезть к нему в мозг, чтобы всё выяснить до конца. Шон молча садится рядом, прижав меня к себе. — Тебе придётся поверить мне и Хлойке. Либо твоё недоверие отравит тебе жизнь. Нашу жизнь. — Да я верю, но… — Сними с себя барьер, enano, — просит он. — Но в больнице я был почти беззащитен и ничего не произошло. Ты не воспользовался... — Не совсем беззащитен, ты теперь очень сильный. Будь я на его месте, мне было бы слишком рискованно всё похерить, атаковав твой разум в тот момент. — Но если я полностью сниму барьер, я опять могу попасть под контроль, как в прошлый раз, — поднимаю на него заплаканные глаза. — Зато узнаешь, твой я брат или нет. Слишком рискованно. Но что я теряю? Так жить, как сейчас, — хуже всего. Жить рядом с братом, в котором сомневаешься каждый долбанный миг — просто невыносимо! Я уже чувствую, как начинаю сходить с ума от паранойи. И снимаю барьер. Шон упирается лбом в мой лоб и шепчет: — Вот и нет никакого барьера, Дэни. Его не было в больнице, ты был очень слаб, enano, — он бы точно воспользовался. Тем более никто не помешает. Нет наших друзей Криса и Майка, нет моего Финна... Я так любил его, ты не представляешь… Мне не хватает этого чувака... Не чувствую никакой телепатии, хотя сейчас полностью беззащитен, а в брате полно силы, чтобы в мгновение ока подчинить мой разум уже навсегда — никто больше не явится меня спасать. Но теперь совсем другая мысль не даёт мне покоя. — Шон, а как же я? — спрашиваю, всхлипнув. — О мих чувствах ты подумал? Как мы будем жить вместе? Он поднимает на меня взгляд, полный слёз и смятения. — Кроме тебя, у меня никого не осталось, enano. Если после всего этого, ты мне не поверишь, тогда я даже не знаю... Наверное, мне просто лучше уйти навсегда… Вцепляюсь в него двумя руками. — Нет, Шон, не уходи, пожалуйста, — плачу я. — Я больше не смогу без тебя. — Ты сильнее, чем кажешься, enano. Ты справишься. — Нет, я не справлюсь! — кричу я. — Не хочу справляться, просто не хочу! Ты же знаешь, как сильно я тебя люблю… Не заставляй себя умолять... Целую его лоб, нос, щёки, опускаясь ниже. Когда касаюсь его губ своими, мы замираем на несколько секунд, затем Шон мягко, но решительно отстраняется, притягивая мою голову к своей груди и тыкаясь лицом в чёрные волосы на макушке. Он не спрашивает, поверил ли я ему. Это очевидно. Но его отстранённость ранит меня гораздо глубже, чем что-либо другое. Губы всё ещё горят от тёплого влажного прикосновения. Другой Шон точно воспользовался бы моей слабостью, мы сейчас бы целовались, я ласкал бы его тело и, наверное, не только… Гоню эти мысли прочь. С моим Шоном ничего подобного нам не светит. Где-то в глубине души вместо червячка сомнения рождается червячок разочарования. Надо что-нибудь выпить от чёртовых глистов. Мой Шон со мной — и это самое главное! Разве не этого я хотел? Не к этому стремился? Чтобы любить его безответной любовью... — Я знаю, что всегда буду страдать... мы оба знаем... — с трудом произношу я. — Но больше я не позволю тебе умереть, Шон, клянусь. Иначе мне лучше самому сдохнуть. — Это очень опасное обещание, enano, — говорит он, обжигая своим дыханием кожу на моей голове. — Помнишь, что я говорил тебе про клятвы? — Мне всё равно, — всхлипываю я. — Убей меня, когда я тебе надоем. Только так ты от меня избавишься. — Клянусь, этого никогда не будет, — произносит он, и от его тихих слов по моему телу пробегают мурашки. Он только что дал нерушимую клятву! Он встаёт, оставив меня одного на диване, оглушённого и полностью уязвимого с распахнутым кровоточащим сердцем. — Тебе надо закончить универ, а мне всё ещё надо закончить чёртову школу, — он разводит руками. — Потом пойду в армию — у меня давно призывной возраст. — Но зачем?! — удивляюсь я. — Никто не сможет тебя заставить! — Прости, enano, не хочу маячить перед глазами. Просто знай, что я жив и со мной всё в порядке. А теперь включай свой барьер и займёмся уже уборкой. Пылищи дохрена.

* * *

Спустя очень много лет

Ночь, над горизонтом висит огромная жёлтая луна с красноватым оттенком. Мы с Дэном идём по холодному песку, а кожу обдаёт холод от увиденного. Рядом с большими плоскими камнями, словно за столиками в кафе, сидят знакомые фигуры — мамы, Лайлы, Тони, Рейнольдсов, Кэссиди, Броди и ещё десятков людей, с которыми у нас с братом или у него лично связаны дорогие воспоминания. Беру в руку почерневший каменный череп Финна. Весёлый брат подходит, кладя руку мне на плечо. — Шон, с Днём рождения! — Спасибо, Дэни. Не помнишь, сколько мне уже? — спрашиваю я, не чувствуя праздничного настроения. Даже не помню, когда я в последний раз его чувствовал... — Неа, — он пожимает плечами, с его лица не сходит белозубая улыбка, — я давно сбился со счёта. Но точно помню, что ты старше меня на семь лет. — Мы совсем одни, больше никто не приходит на наши дни рождения, — тихо произношу я, опустив голову. Целую тёмный череп в лоб и бережно кладу его на камень рядом с урной с прахом папы. Знакомые созвездия на небе давно утратили очертания и их уже не найти. Вместо океана за нашими спинами тянется бесконечная пустыня из камня и песка — я с трудом узнаю в этом месте пляж в Коста-Рике, на котором однажды, очень-очень давно, справил свой день рождения в компании близких людей. Наши с братом обнажённые, вечно молодые тела чуть светятся, рассеивая окружающий сумрак погибшей планеты. — Посмотри, сколько у нас друзей! — отступив на шаг, Даниэль возбуждённо показывает на окаменевшие скелеты и мумии, сидящие вокруг. — Я всех их собрал здесь, Шон, и сам всегда буду рядом! Он берёт в руки кучу костей. — А это Роберт! Шон, ты знаком с Робертом? Он такой классный чувак, что бы я без него делал... — он гладит кости, прижимая их к груди и тихо напевая какую-то древнюю мелодию на испанском. По его щекам текут слёзы. — Ты же не злишься на меня, Бобби? Я вернул тебя домой, как и обещал... Отличный подарок на днюху, Дэни, — привести меня сюда и показать мертвецов из нашего прошлого. Смотрю на него, убаюкивающего потемневшие останки, с жалостью, от которой разрывается сердце. Мой всемогущий и вечно молодой брат в итоге так и не уследил за своей психикой... — Хочешь, мы пробежимся по кольцам Сатурна, оседлаем комету или долетим до Солнца? — продолжает Даниэль, посмотрев на меня. — Оно уже не жжётся так, как раньше. Всё, что только пожелаешь! — У меня осталось лишь одно желание, enano… — шепчу я. Он давно его знает. Мгновенно забыв о костях, он роняет их в пыль и подходит ко мне. — Прости, Шон, когда-то я поклялся, что не дам тебе умереть, и убить себя я тоже не могу. Но у нас всегда есть выход, — зажмурив мокрые глаза, он слегка задирает подбородок. — Просто сверни мне шею... Опять предлагает мне убить его. Глупый, как он не поймёт — для меня это невозможно! Он всегда был моим младшим неразумным братом, таким и останется. — Нет, — мотаю головой, — ты же знаешь, я никогда этого не сделаю. — Окей-окей, — вздыхает он, странно глядя на меня. С разочарованием? С надеждой? — Может быть, однажды ты передумаешь… Беру за руку своего несчастного Дэна, наши пальцы переплетаются. Мы оба бесконечно несчастны в этой бесконечной вечности, зато два брата всегда вместе. Взмыв вверх, несёмся навстречу Луне, отбрасывая вниз две слабые тени. Над безжизненной планетой раздаётся его безумный смех.