Шесть лет одиночества

Спустя несколько лет

— Даниэль, у нас аврал! В проёме приоткрытой двери палаты стоит молодая смуглая медсестра в белой форме с шапочкой на голове, помогавшая в регистратуре. — Что, опять?! — ворчливо спрашиваю я, делая уборку. В этой палате стоит четыре кровати с пациентами, на металлических спинках информация о диагнозе, назначенных процедурах и группой крови, у одного даже прибор ИВЛ, он без сознания. Хорошо, я успел заменить утки всем лежачим на этаже. Потом надо будет заниматься подгузниками, стомами, катетерами, обтирать и массировать пролежни, менять бельё. Учась в вузе на медицинском, я сам подписался подрабатывать вечерами после учёбы, чтобы получить бонусные баллы и хорошие рекомендации, но не думал, что молодого санитара будут привлекать к основной работе. Впрочем, сам виноват: однажды предложил свою помощь и весьма успешно — и началось... Ещё бы зарплату платили соответствующую… Дело не в том, что я нуждался в деньгах (мог бы купить эту больницу со всем её персоналом!), а в принципе. Любой труд должен соразмерно оплачиваться! Привыкли выезжать на чужом горбу... — Очень много пострадавших! Рук не хватает, — жалуется медсестра, сбивая меня с волнующих мыслей о социальной справедливости. — Мне надо уйти, — говорю я пациентам, которые в сознании. — И... если честно, не знаю, когда вернусь. Простите, придётся вам немного потерпеть. В ответ раздаются голоса: — Ничего страшного, иди, Даниэль. — Мы потерпим, там твоя помощь больше нужна. — Справимся, нам не привыкать! — Обожаю вас, — улыбаюсь я, хватая ведро со шваброй. Медсестра почти бежит за мной по коридору. Я заношу поклажу в подсобку. За нами сама собой закрывается дверь, ставлю швабру в угол, а ведро — на пол, со скрежетом двигая его ногой, затем прижимаю девушку к стенке. — Соскучилась, красотка? — нежно рычу я. Одной рукой хватаю её за ягодицу, а другой щупаю большую упругую грудь. — Ох, Дэни, ты такой… — шепчет она, сглотнув. — Какой? — Взрослый... Когда я впервые тебя увидела, подумала: этому парнишке лет шестнадцать-семнадцать, не больше, — улыбается она. — Очень молодо выглядишь. — Ну да, есть такое, — соглашаюсь я. — Генетика. Зато я внезапно постарею лет в шестьдесят, стану маленьким и жирным, как какая-нибудь азиатская женщина из мема, ахах! Задираю ей халат, оттягиваю трусики и проникаю ладонью между бёдер. Мои губы впиваются в её. — Ох… — стонет она. — Ммм... — Если нужны взрослые и солидные, то обрати внимание на третий этаж, — хитро улыбаюсь я, прервав поцелуй. — Там лежит какой-то важный чин, на него стена обвалилась, когда он ездил на стройку с проверкой. Похоже, не женат и, между прочим, идёт на поправку... — Может быть, и обращу! — вскрикивает она и зачем-то произносит: — По крайней мере, он не убирает чужое говно. Замираю, как статуя, только челюсти подсознательно сжимаются. По пальцам течёт сводящий с ума сок из её влагалища, но теперь он стал до омерзения противен. К этому привела всего лишь одна необдуманная фраза. — Ах, так! — искренне негодую я, отдёргивая от неё руки. — Ну и ладно. Иди потрогай траву, дура! Поворачиваюсь к раковине. Девушка широко распахивает глаза. — Дэни, прости! — просит она. — Чёрт знает что на меня нашло. Приходи как-нибудь вечером, обещаю, я сделаю всё, что захочешь! Пфф. Стоит только послать, и они тут же цепляются. Нафига тогда меня оскорблять?! Что плохого в работе санитара? Причём я выполняю её старательно, по-человечески, имея давний опыт… Молча мою руки и лицо, затем напоминаю: — У нас аврал, забыла? Надо бежать. Вытираюсь бумажным полотенцем, глядя на себя в настенное зеркало. Черноволосый смуглый парнишка, чёлка почти достигает ресниц, как у какого-то анимешного мальчика. Шрама на лице давно нет, как и тату слезы под глазом. Зелёный медицинский халат и такого же цвета брюки прячут худощавое безупречное тело — больше никаких золотых цепей и татуировок. Я начал жизнь с чистого листа, хотя никто никогда не скажет, что мне больше двадцати… — Ну прости, пожалуйста, — умоляет медсестра. Комкаю полотенце в кулаке, поворачиваясь к ней. — Рот открой, — грубо рычу я, — сучка ты тупая. Она послушно размыкает губы, глаза полны слёз. Заталкиваю в неё влажный шарик. — Жри и скажи спасибо. Ещё раз посмеешь неуважительно ляпнуть про мою работу — и это будет туалетная бумага.

* * *

Звонит телефон, но я не обращаю внимания. Слишком много работы: остановить кровь этому, вправить плечо той. Перевязки, уколы, капельницы, после экстренной операции увезти и разместить в свободной палате. А кроме того, многие плачут, спрашивают, выживут ли, просят позвонить родственникам и сказать, где их искать. Несмотря на спешку, непрекращающийся гомон и стоны со всех сторон, надо проявлять терпение, выслушать, успокоить... Пострадавших действительно много — грузовик въехал в автобус. Только вчера была похожая авария, но с гораздо меньшим количеством народа. Какая-то сумасшедшая неделя под конец года. — Парень, эй, парень, я просил воды. Что за отношение такое?! — О боже, я не чувствую ног, я ничего там не чувствую! — Где моя жена? Мы были вместе… Поищите её, пожалуйста! — Мне звонил сын, сказал, что приедет. Почему его до сих пор нет?! — Холодно, как же мне холодно… дайте одеяло кто-нибудь... Так хочется спать... Врачи и медсёстры бегают вокруг, но никто не обращает внимания на тихий шёпот. Обычная женщина средних лет слегка избыточного веса внешне как-будто не пострадала, но её случай стоит особого внимания. Если пациент в тяжёлом или сомнительном состоянии, особенно после травм, говорит, что ему холодно и клонит в сон — он ступил на тёмную тропу, с которой через пару шагов уже не возвращаются. Это не просто озноб, который иногда бывает у каждого, а холодное дыхание смерти. Главное — не дать уснуть! — Успокойтесь, сеньора, сейчас вам станет тепло, — громко говорю я, положив руки ей на живот. Приходится напрягать голос, чтобы перебить окружающий шум. Сильный ушиб брюшной полости, приведший к разрыву внутренних органов, обильному кровотечению, перфорации желудка и перитониту. Проще говоря, внутри неё будто всего на долю секунды включился блендер. Удивительно, что она вообще дотянула до больницы. Начинаю её латать, пока никто не обращает на нас внимания. Через некоторое время убираю руки. — Вам легче, сеньора? — Да, — кивает она, прислушиваясь к своим ощущениям. — Вроде бы, да. — Одеяло всё ещё нужно? — Нет, — улыбается она. — Мне кажется, со мной всё в порядке. Пытается нащупать края носилок, чтобы встать. Помогаю ей и веду к скамейке у большого окна. Начинает смеркаться. — Побудьте пока здесь, никуда не уходите. Врачи должны сделать отметку. — Спасибо тебе, мальчик, — говорит она, присаживаясь и пожимая мне руку. — Даниэль?! Вот ты где! — рядом возникает запыхавшаяся старшая медсестра. — У нас тяжёлые пациенты, а ты тут лясы точишь! — Уже бегу! Медсестра исчезает за поворотом. — Тебя зовут Даниэль? — ласково говорит женщина. — Я всегда буду помнить твоё имя. — Простите, но мне надо работать, — отпускаю её руку. — Будьте здоровы, сеньора. Вновь звонит телефон, но я занят другими пострадавшими.

* * *

Поздним вечером я возвращаюсь в свою скромную квартирку. После тяжёлой смены в больнице приятно пройтись неторопливым шагом несколько кварталов по пустеющим улицам, слушая музыку, вдыхая холодный воздух. У меня есть тачка, но ею практически не пользуюсь, предпочитая ходить пешком, тем более недалеко. В этот момент чувствую себя пришельцем, обособленным от всего земного, останавливаюсь только перед светофорами, чтобы через минуту пойти дальше. Я не устал физически, но морально совсем вымотан — насмотришься за вечер на кровь, зияющие раны, открытые переломы обычных людей — стариков, мужчин, женщин, детей — и свет в глазах меркнет. Однако Мехико вокруг сверкает яркими огнями неона и вывесок, автомобильный поток не становится меньше, даже через наушники до меня иногда доносятся гудки, иногда сирены экстренных служб. У редких прохожих изо рта идёт пар, но снег здесь выпадает нечасто: примерно, как дожди в пустыне. Можно сказать, что стоит прекрасная погода! Я одет в классический костюм, в котором хожу в универ, и тонкое деловое пальто, на ногах кожаные туфли, на шее галстук, за спиной рюкзак с тетрадями и учебниками, на голове чёрные меховые наушники. Настроение так себе, поэтому весёлые мелодии сразу же переключаю на что-то более подходящее. Приду домой, доем вчерашнюю пиццу и завалюсь спать. А рано утром на учёбу. Учёба не очень нравится. Она скучная — большую часть материала я либо знаю, либо никакого теоретического знания мне вообще не требуется. Но приходится учить, чтобы сдавать тесты. Учителям же не скажешь, что я и без книг могу вылечить любую болезнь или даже вернуть мёртвого к жизни. Отраду я видел именно в работе в больнице. Мне нравится помогать людям, даже если они капризничают или повышают на меня голос. Но это бывает лишь поначалу, пока человек не узнаёт меня лучше. Со временем пациенты убеждаются, что я люблю свою работу — каждодневную уборку, бережный уход за ними, разговоры обо всём на свете. Я даже приношу им то, что они просят, особенно одинокие, к которым никто не приходит. Практически с каждым при выписке мы расстаёмся лучшими друзьями. Они получают от меня внимание и лечение (о котором даже не подозревают), а я, в свою очередь, — множество разных историй из их жизни. Чуть ли не вся книга отзывов заполнена отзывами обо мне, многие перечисляют деньги на нужды больницы, если имеют средства и хотят меня как-то отблагодарить. Я думал над тем, что когда окончу университет, то поступлю на работу сюда же в качестве нейрохирурга. Получу статус, у меня будет больше возможностей, я даже смогу делать операции... Почему именно нейрохирургия? Повреждённый мозг представляет для меня особый интерес — несмотря на всю свою силу, его восстановление вызывает огромные проблемы. Мне нужен живой материал для экспериментов, как бы цинично это ни звучало. Тем более что хуже я всё равно не сделал бы — если не получилось у меня, значит, не получилось бы ни у кого на всём белом свете. Но кто тогда будет выносить утки, менять стомы и катетеры, мыть полы и болтать по душам с пациентами, для которых дружеское общение иной раз помогает не хуже лечения? Мой большой многоквартирный дом стоит примерно в равном удалении от универа и больницы. В его окнах горит свет. Рядом я вижу одинокого гитариста, он бренчит на акустике безо всяких усилителей, сидя у стены уже закрытого магазинчика. Редкие прохожие, как водится, равнодушно проходят мимо, не оставляя ему ни сентаво. А ему пофиг — он играет в своё удовольствие. Может быть, младше меня на пару лет, хотя у него уже усы и небольшая бородка. Сдвигая наушники на шею, останавливаюсь рядом с ним, кладу мексиканскую купюру в гитарный футляр. Кроме неё там всего несколько монет. Он кивает, продолжая исполнять какую-то песню на испанском. За все мои годы в Мексике я так и не привык к здешней музыке, но мелодия красивая, немного печальная — как раз то, что мне надо. Парень играет старательно, не лажает. Наконец, он заканчивает и вопросительно смотрит на меня. — Привет. Дашь поиграть? — спрашиваю я. — Эээ, нууу… — он смотрит в футляр, на одиноко белеющую бумажку, будто от его ответа зависит её судьба — вдруг я обижусь и заберу деньги обратно. — Вообще-то, не принято никому давать свои инструменты… — Окей-окей, — вздыхаю я. — Ничего, я понимаю. Сделав несколько шагов, слышу: — Амиго, постой! А играть-то умеешь? — Учился когда-то, — поворачиваюсь я. — Ну ладно, бери. Только осторожно. Сажусь рядом с ним, снимая рюкзак, пока он заботливо подсовывает под меня обрывок газеты. Бережно передаёт мне гитару. — Так, вспомнить бы, — сокрушаюсь я, — давно это было... Пробую несколько аккордов и переборов. Надо же — пальцы ещё помнят! — Пока неплохо, — кивает гитарист. Начинаю играть мелодию, которую Мики часто играл, поглядывая на меня, будто она имела какое-то особенное значение. Слова песни сами собой тихо срываются с моего языка вместе с облачками пара: — I don't know where to go when I conquer it all. Will you stay? Will you pray… will you leave me to fall? Кажется, я даже когда-то в него по-настоящему влюбился. Мы часто тусовались вместе, болтали, дурачились, гуляли, он учил меня играть, правильно ставить пальцы, чуть приобняв со спины. Я чувствовал прикосновения и тёплое дыхание этого огненно-рыжего храброго парня и млел, как какая-то девчонка, которую обняли впервые в жизни. Мой голос постепенно набирает силу и высоту: — I don't know you… I don't know you at all But I know you… but I know you most of all. Некоторые прохожие останавливаются и подкидывают мелочь. Что-то в моей мелодии их цепляет. Наверное, мои личные переживания. Полноценно я играл её всего раз, когда пришёл на похороны семьи злосчастного генерала. Со мной была гитара, которую я подарил Майку. Многочисленная толпа уже разошлась с кладбища, я остался один под падающими крупными хлопьями снега, сел прямо на землю перед тремя свежими могилами: Майка, Эмили и малыша Шона, — и играл до тех пор, пока не стемнело, наблюдая, как белый покров укутывает их тонким слоем. Когда уходил, оставил гитару валяться тут же. Может быть, она была проклята... Или проклят был я... Через несколько дней я уже в Монтане, где хоронили Финна. Точнее обгоревший череп и пару костей, которые от него остались. Мой лучший друг, такой необычный, иногда нелепый, он украшал своим существованием этот скучный мир, всегда был готов прийти на помощь, всегда поддерживал меня, как мог... Но хуже всего прошло прощание с Крисом. Белокурый парень, которого я знал с детства, души во мне не чаял, безоговорочно доверял свою жизнь, мысли, чувства. А я не смог его защитить. На похоронах Чарльз не замечал меня, а когда я подошёл к нему, чтобы поговорить о нашем общем горе, просто молча обогнул, как препятствие на пути. Примерно через месяц он в очередной раз страшно напился и покончил с собой, не вынеся смерти сына. Финн, Крис, Чарльз, Майк, Эмили и маленький Шон. Я никогда вас не забуду! Чёртов самолёт тогда, при заходе на посадку, врезался прямо в генеральский дом под Вашингтоном, унеся в один миг жизни всех моих друзей. Какое поразительное совпадение! Хуже всего, что я знаю, кто в этом виноват, и он до сих пор ещё жив... — Слушай, у тебя классно получается! — восхищается гитарист, повернувшись ко мне. — Да ну? — отстранённо спрашиваю я, завершая мелодию. — Меня учил настоящий музыкант, вот он умел играть, а это так, баловство одно. — И голос у тебя офигенный, — продолжает он. — А давай группу создадим? У меня есть несколько черновиков, а ещё куча идей. Мне кажется, у нас получится... — Хм, — поднимаюсь я. — Разве я похож на артиста? — Ты? Вообще-то да. Ты что, в зеркало себя не видел? — удивляется он и сочувственно спрашивает: — Слушай, а почему ты плачешь? У тебя что-то случилось? Плачу? Может быть, он не в курсе — Одинокий Волк никогда не плачет. — Просто вспотел, жарко сегодня, — возвращаю гитару, подхватывая рюкзак. Вытаскиваю другую бумажку, американскую, и кладу в футляр. — Извини за беспокойство. — Эй, это же сто баксов! — ошарашенно кричит он мне вслед. — Амиго, ты ошибся! Стой, а как же наша группа? Я лишь отмахиваюсь, ускоряя шаг. Хочется уже принять горячий душ и немного расслабиться. Вновь трезвонит телефон, совсем про него забыл. Да что им надо?! Всё равно некому мне звонить. Нажимаю, не глядя. — Алло. — Даниэль Диас? — в трубке слышится казённый женский голос, правда, немного озабоченный. — Ну да. — Весь вечер пытаюсь до вас дозвониться. Она называет себя, и я вспоминаю, кто это. Ясно. Лучше бы не тратила время. Но вслух говорю совсем другое: — Так в чём дело-то? Он решил через вас меня достать? — Ваш брат… — она делает драматическую паузу, видимо, ожидая, что я начну задавать беспокойные вопросы, а я молчу. Пауза затягивается. Наконец, она произносит более сухим тоном: — Он при смерти. Лёгок на поминках. — А я здесь причём? — так же сухо спрашиваю я. — Ну как же… Он же ваш брат! Если скажу правду, всё равно не поверит. — Ну и что этому ублюдку от меня надо? — спрашиваю более доходчиво. — Эээ… — она теряется, многолетняя выучка даёт сбой. — Он очень просил, чтобы вы пришли. — Ради чего? — вздыхаю я. — Он хотел бы попрощаться по-человечески. — По-человечески?! — тут уже я не выдерживаю. — Да пошёл он нахер! Сдохнет, туда ему и дорога! Так и передайте. Прерываю звонок, глубоко дыша, зло бросаю телефон в карман. По-человечески. А убивать всех, кого я люблю, по-человечески?! Ещё посмел клясться именем отца, что это не он, ползал на коленях, умолял ему поверить... За идиота меня держит, ушлёпок! Больше я не хотел иметь с ним ничего общего, порвал все связи, уехал в Мехико и поступил в универ с первого раза, блестяще сдав экзамены. Потом от этой же тётки из соцслужбы я узнал, что у него какие-то серьёзные проблемы со здоровьем. Гниёт заживо. Ну и поделом. Вновь звонок. — Что ещё? — стиснув зубы, спрашиваю я. — Извините, но если надумаете, то он в Эрмосильо, в больнице. И я советую вам поспе… — Да пошла ты! Ну что за люди, а?! Не успокоются, пока не пошлёшь по-человечески.

* * *

Иду мимо компании разношерстных местных придурков, разодетых кто во что. Только я один в строгом костюме. Они затихают и молча смотрят на меня — тусуются тут почти каждый вечер, но надолго запомнили наш разговор, когда однажды попробовали невежливо стрельнуть у меня сигарету, хотя я не давал повода. Даже изрядная доля алкоголя и наркоты не может развеять их впечатлений от той встречи. Захожу в грязный подъезд своей многоэтажки, снимаю наушники, оставляя их висеть на шее. Воняет мочой и мусором. Бетонные стены довольно тонкие — через них слышно, что происходит в маленьких квартирах по-соседству: где-то орёт музыка, где-то телевизор, где-то просто орут, отмечая какой-то праздник или безо всякого повода. Много ли надо людям, чтобы собраться вечером и весело провести время? В такие моменты я им завидую. Каждый хренов день. Подхожу к лифту, на котором висит табличка «Не работает». Ну вот, а утром ещё работал. Мне не сложно подняться на пятнадцатый этаж, но это займёт время и я точно встречу кого-нибудь по пути, чего мне совсем не хочется. Прикладываю руку к закрытым дверям лифта, мысленно двигаюсь по проводам, изучая повреждение. Всего лишь короткое замыкание, но ремонтники явно не торопятся чинить. Окей-окей, мне не трудно. К запаху я уже адаптировался. Хорошо, что на верхних этажах гораздо чище, даже бомжи туда не забредают. Еду наверх в исписанной надписями кабине с прожжёнными зажигалкой кнопками. Хотя бы моя работает и то хорошо. Не понимаю жильцов. Как так можно относиться? Это же ваш дом, ваш подъезд, ваш лифт! Непередаваемый местный менталитет. Дверь открывается и на пол лифта спиной ко мне падает тело. — Ой, твою мать! — вскрикивает оно по-русски, пытаясь руками зацепиться за створки, чтобы подняться. Молодой парень сидел, привалившись к дверям, когда они внезапно открылись. Я узнаю его. — А ты что здесь делаешь? — спрашиваю по-английски, помогая ему подняться. — Тебя жду, — отвечает он на неплохом английском. Подозреваю, что с испанским дела обстоят не так хорошо. Парень очень высокий, выше меня почти на целую голову, худой, темноглазый, с копной чёрных волос, одет в чёрные джинсы и неизменную фиолетовую толстовку. А ещё офигенно красивый. — Си-ро-джа, — с трудом выговариваю русское имя. — Се-рё-жа, — по слогам произносит он. — Се-рё-жа, — повторяю я. — Теперь правильно, — улыбается он. — Мы вообще-то договаривались на сегодня в чате — я приписан к тебе. Слушай, а сколько сейчас время? Из-за работы в больнице всё остальное у меня совершенно вылетело из головы. Этого первокурсника определили мне на кураторство — помогать, проверять, наставлять и так далее. У меня тоже когда-то был куратор, но мы встретились всего пару раз — мне помощь не особо требовалась. — Сейчас, — смотрю на часы, — почти одиннадцать. — Одиннадцать?! — разочарованно восклицает парень. — Мы же должны были встретится в восемь, дабы ты объяснил тему и проверил домашку! Ладно, я тогда пойду, извини. — Это ты меня извини, — хватаю его за руку. — Куда ты сейчас пойдёшь? Там нехорошая компания внизу, они тебя точно не пропустят. Такого красавчика. Я мог бы его проводить, но… — Пошли. Останешься с ночёвкой. — Эээ… ну ладно, если ты не против. Мне только надо родителям позвонить. Чувствую скрытую радость в его голосе и пульс подскочил. Что-то с этим парнем явно не так. Я знал, что его родители несколько лет назад всё продали на родине и бежали вместе с сыном из охваченной военным безумием страны. Он учился всего три месяца, но я успел заметить, как он на меня смотрит, если мы встречались где-то на территории университета. А потом меня вдруг назначили его куратором. Странное совпадение. А в совпадения я давно не верю. Открываю ключом дверь и мы заходим в мою квартирку. Здесь всё чисто и аккуратно, как я люблю. Я сделал ремонт, обновил коммуникации и сантехнику, вместо простого настенного душа поставил душевую кабину. На кухне и в комнате тоже всё пучком — плита, мебель, телевизор, игровая приставка. Стены, пол и потолок отделал звукоизоляцией, покрасил и наклеил новые обои. А ещё здесь офигенное освещение, над которым я особо потрудился. Не просто какая-то лампа или светильники. Было несколько разных режимов по интенсивности и разнообразию цвета, даже можно было устроить цветомузыку, когда всё вокруг переливается под музыкальный ритм. Не побоюсь этого слова, но сейчас это одна из лучших квартир во всём человейнике. Купил её в этом дебильном доме из-за его удобного расположения. — Ох ты, уютно у тебя! — выдыхает парень, заглядывая в комнату. — А какая огромная кровать! — сообщаю я, ухмыляясь. — Но могу постелить на полу, если ты хочешь. — Кровать меня вполне устроит, — говорит он, снимая толстовку и разуваясь. — Тогда нам придётся спать вместе. Ты не против? Слежу за его реакцией. Вытащив тетради, он бросает рюкзак в прихожей. Тоже снимаю пальто и пиджак, небрежно скидываю туфли. — Не против, — выдержав паузу, говорит он. Значит, на счёт него я не ошибся. Спросить напрямую, гей ли он? Я уже знаю ответ, но так не хочется портить романтику однозначными вопросами. Можно пока просто насладиться зыбкой неопределённостью. Всё как-нибудь само придёт туда, куда нужно. — Окей-окей, я жрать хочу, умираю. Давай что-нибудь приготовлю. А ты пока готовь свои конспекты или что там у тебя... Захожу на кухню, роюсь в холодильнике. В морозилке лежит замороженная говядина, но мне совершенно не хочется ею заниматься на ночь глядя. Несколько банок пива, сырые яйца и остатки вчерашней пиццы — нам вряд ли хватит её на двоих. У меня ещё есть несколько разных круп, макароны, консервы и сухие завтраки (у отца они всегда были в запасе). Не предлагать же парню консервы… А ведь ещё есть йогурт! Но как его мешать с пивом? Ох… Грею три оставшихся куска пиццы в микроволновке, откупориваю банки и несу в комнату. Серёжа в белой футболке сидит за столом у выключенного компьютера, разложив тетради, его длинные ноги в джинсах торчат в разные стороны острыми коленями. — Слушай, а может, нафиг эти уроки? — спрашиваю я. — Просто проверю твою работу и хватит на сегодня? — Ну ладно, — соглашается он. — Ты ешь пока. Ставлю перед ним дымящуюся тарелку и пиво. — А ты? — с беспокойством спрашивает он. — Ты же тоже хочешь кушать! От его такого милого «кушать» просто расцветает на душе. — Не обращай внимания, я как-нибудь перебьюсь. Просто у меня больше ничего нет, чувак. — Так уж и нет? — улыбаясь, он встаёт, возвышаясь надо мной. — Придётся варить кашу из топора. Ты пока проверяй, где я напортачил, а с ужином разберёмся. — Ээээ, — настала моя очередь теряться. — Как скажешь. Но он уже скрылся из виду. Причём тут топор? И кашу я тоже не очень хочу... Ох, уж эти русские. А ведь у меня были когда-то девушки из Восточной Европы, но я даже не помню их имён. Проверяю конспекты Серёжи, слыша, как он шарится на кухне. Записи в универе он делает на испанском. Наверное, постоянно списывает у кого-то, потому что беглую речь профессоров понять довольно трудно. Собственные записи он делает уже не так хорошо — много орфографических ошибок. У меня с испанским давно нет никаких проблем — теперь этот язык мне как родной. У парня красивый ровный почерк. Говорят, что по почерку можно многое сказать о человеке, но я в этом нихрена не понимаю. Делаю несколько незначительных правок. Несмотря на ошибки, суть он передал верно. Этот первокурсник — умный парень, из него может получиться хороший врач. Теоретически. Но что с ним будет, когда он на практике столкнётся с тем, с чем сталкиваюсь я? А я видел, как девушки на факультете падали в обморок при вскрытии, а парни бледнели и убегали прочь, зажимая рот. Вскрытие трупа, особенно старого, — очень неприятная процедура, но когда из живого человека лезут кишки и брызжет кровь, а он со слезами хватает тебя за руку, называет чужим именем и просит прощения за всё или обвиняет в чужих грехах... Или требует обещание спасти его... С последним я справлюсь, а вот другие врачи... С чувствами, которые обуревают их в этот момент, никакой труп не может сравниться. Из кухни доносится приятный аромат, Серёжа заходит с дымящейся сковородой и протягивает её мне. — Что это? — я беру её в руки через прихватку. — Похоже на карбонару. — Яичница с макаронами и всем, что попалось под руку. Я такую в детстве ел, мне бабушка постоянно готовила, — улыбается он. — Хотя у нас были непростые отношения в целом. Жареные яйца с пастой и сыром, посыпанные какой-то приправой. У меня есть несколько трав в пакетиках, но я особо не пользовался. Получилось ничем не хуже пиццы. — Где сыр достал? — спрашиваю я. — От бутербродов остался, я его в сыром виде не очень люблю, а родители всё равно кладут. — Спасибо, амиго, — киваю я. — Налегай на пиццу, а то совсем остынет. Только она острая. — Нормально, я понемногу привыкаю к мексиканской еде, — он садится на стул передо мной. Мы могли бы поесть на кухне, но раз уж такое дело... Мы сидим в комнате, пьём пиво, бросая друг на друга взгляды, полные невысказанных вопросов. — И как получилось, что я стал твоим куратором? — скребу вилкой по сковороде, а он заканчивает последний кусок пиццы. — Ну… — теряется он. — Я попросил. — То есть так можно было? — Можно. — Почему именно я? Что, никого другого не нашлось? — Ты же настоящий сигма. — Сигма? Кто это? Так меня ещё не называли. Волком, дэвой, ангелом, даже ублюдком и сраным мексикашкой, но сигмой ни разу. — Так у нас называют сильного независимого чувака, — поясняет он. — С независимым согласен, а в чём же я сильный? — Все в универе тебя стороной обходят... — объясняет он. — И с парнями внизу я уже встретился. Они докопались, как ты и предполагал. Когда я сказал им, что пришёл к тебе, они сделали вид, что меня не существует. А ещё про тебя разные слухи ходят в универе, поэтому первокурсники боятся иметь с тобой дело. Кроме меня. — Хм… Значит, ты не боишься? — улыбаюсь я. — Такой смелый? — А разве надо тебя бояться? — беспокойно спрашивает он. — Ты совсем не страшный, даже наоборот... В этот момент мне очень хочется его обнять, поцеловать и утешить. Интересно, какие чувства он испытывает ко мне? — Мне плевать на все эти статусы: альфы, беты и кто там ещё... — тихо говорю я. — Но тебе точно не надо меня бояться. — Я так и думал, — кивает он, будто самому себе. — А что за слухи такие? Я догадываюсь, о чём он, но не понимаю, как это связано со мной. — Это же ты оживил покойника, когда учился на втором курсе? — Вообще-то… — начинаю я. — Дохлый мужик поднялся и стал ходить по аудитории, пугая всех. Был такой случай. Ради прикола я заставил мёртвого ходить. Не оживлял, просто, улучив момент, когда народу будет поменьше, сделал из него марионетку-зомби, управляя телекинезом. Сперва было весело, а потом, когда старому профессору и нескольким студентам потребовалась помощь, стало совсем не до шуток. Несколько студентов даже отчислились. — Это же обычная университетская байка, — пожимаю плечами. — Прикольная, но с чего вдруг ты решил, что такое мог сделать я? — Не знаю, — он пожимает плечами, доедая кусок. — Так у нас говорят. Ты странный и таинственный, а все странности и тайны всегда связывают с такими же людьми. — Чёрт знает что! — восклицаю я и давлюсь яичницей, начиная кашлять. Серёжа встаёт и сильно хлопает меня по спине. Я справился бы и без его помощи, но мне приятно, что он беспокоится обо мне. — Прости, так у нас в России делают. — Спасибо, чувак, — говорю я. — Только слухов мне не хватало.… — Так это всё-таки был ты? — лукаво спрашивает он. — Если скажу нет, ты всё равно не поверишь, кхе-кхе, — я откашливаясь. — Уже и пошутить нельзя. — Ну, сам виноват, — усмехается он. — Да ладно, всё окей. Я бы тоже так сделал. Поднять труп во время вскрытия! Представляю, что там творилось, ахаха! — Это да, хахах! Как все бегали от него, даже бедный профессор! Мы смеёмся до слёз, хлопая друг друга по коленям, соприкасаемся ладонями. И почему он совсем не удивлён моим способностям, как-будто всё о них знает и в этом нет ничего особенного? Мне совсем не хочется в это вникать. Пусть знает. — И поэтому ты решил, что я буду твоим куратором? — спрашиваю я наконец. — Не поэтому, Даня. Ты мне нравишься, — он сглатывает и добавляет: — Даже очень. Он пристально смотрит мне в глаза своими огромными карими глазами. От смеха не осталось и следа. И опять это русское имя, которое я слышал когда-то, как мне кажется, уже очень давно. — Ага, — киваю я. — Примерно так я и подумал, когда увидел тебя. Какой ещё идиот будет ждать меня три часа, сидя у лифта. — Почти четыре часа. Я в курсе, что ты подрабатываешь в больнице. Сегодня сложно было? — участливо спрашивает он, не обижаясь на мои слова. — Ох, ты не поверишь, Серёжа, — вздыхаю я. — Просто трындец какой-то. — Да, я слышал про аварию с автобусом, — кивает он. — Но им повезло, что там был ты. — Наверное, — соглашаюсь я. Собираю посуду. Он складывает тетради в рюкзак, тихо напевая по-русски: — Песня без слов, ночь без сна, Всё в своё время: зима и весна. Каждой звезде — свой неба кусок, Каждому морю — дождя глоток. — Чья песня? — Группа «Кино», — сообщает он. — Слышал про такую? — Как-то доводилось. Она вроде бы старая, из прошлого века? Майк мне показывал пару их песен, когда учил играть на гитаре. Легко ставить аккорды, легко петь даже немому безрукому инвалиду. При этом группа до сих пор очень популярная. — Ну да, старая, — Серёжа пожимает плечами. — Всё равно обожаю их песни. — Ничего против не имею, — усмехаюсь я. — И о чём поётся в этой? Он дословно переводит на английский, затем продолжает: — Каждому яблоку — место упасть, Каждому вору — возможность украсть, Каждой собаке — палку и кость, И каждому волку — зубы и злость. — Неплохо, — киваю я, — особенно про волка. Уношу посуду на кухню, а когда возвращаюсь, он сидит на стуле, смущённо барабаня пальцами по столу. При этом внимательно разглядывает стену над столом. На ней рисунки Криса и небольшая книжная полка. Кроме любимых книг Финна и моих, центральным экспонатом выступает фигурка Маленького принца, которую мне подарил Финн. Рядом лежит вязанная шапка Майка с помпоном, которую он умудрился обронить, с другой стороны — армейский нож сержанта Роберта Вэнса "KA-BAR" с чёрной рукоятью в чёрых кожаных ножнах. В левом углу стоит серая урна с прахом Эстебана. Валяется ещё несколько сувениров из прошлых жизней, которые я просто не мог оставить в Пуэрто-Лобосе. И ничто, совсем ничто из них не напоминает мне о Шоне. Хуже всего, что нарочитое отсутствие напоминаний напоминает о нём больше, чем мне хотелось бы... — Покажешь мне что-нибудь из своих способностей? — спрашивает Серёжа, переводя взгляд на меня и перестав барабанить. — Нет у меня никаких способностей, — пожимая плечами я, садясь на край кровати. — Ну, как хочешь, — разочарованно вздыхает он. Он заставляет меня задуматься. Не люблю ничего показывать — всё, что я умею, обычно связано с очень серьёзными вещами. Разве что какой-нибудь простенький фокус. — Окей-окей, возьми свою ручку. Он берёт ручку со стола и держит перед собой. — Она ведь особенная и у меня не может быть другой такой же? Он смотрит на ручку, на которой нарисован триколор и надпись «Россия». Ручка старая, покоцанная, надпись наполовину стёрлась. — Вряд ли. Я привёз её с родины. Их была целая пачка, родители ещё для школы купили, а это последняя. — Скучаешь по родине? — Не особо, — он пожимает плечами. — Хотя для меня здесь слишком жарко. Жарко?! Что он вообще знает о жаре... — Хм... Теперь положи её куда-нибудь. Он кладёт её в передний карман рюкзака, стоящего на полу у стола, и вопросительно смотрит на меня. — Убедись, что она там. Он открывает карман, смотрит внутрь и кивает: — Она там. — А вот и нет! — улыбаюсь я. Насупив лоб, он вновь открывает рюкзак и удивлённо смотрит внутрь. — Странно... Он шарит в рюкзаке, открывает другие отделы, но и там ручки нет. — А где она? — спрашивает он. — Иди посмотри в своём худи. С моего лица не сходит улыбка. С его тоже. Серёжа встаёт и находит ручку в кармане худи, висящей в прихожей. — Ого, это круто! — восклицает он. — Круто... — повторяю я. Любимое слово Криса. — Спасибо, — говорит Серёжа, садясь на стул передо мной. — Ещё что-нибудь показать? — спрашиваю я, сглатывая непрошенный ком в горле. Меня накрывают воспоминания, хотя это слово может сказать кто угодно. Посмотрев на меня, парень мрачнеет. — Прости, Даня, я не хотел тебя расстраивать, — говорит он, беря меня за руку. — Да... всё в порядке, — улыбаюсь я. У него прохладная ладонь и такие же длинные пальцы, как у меня. — На тебя похож. В ответ на мой невысказанный вопрос он кивает на фигурку Принца: — У вас с ним одно лицо. — Напридумывают себе всякое... — беззлобно ворчу я. — Раздевайся. Не в одежде же спать собираешься. Встаю, с неохотой отпуская его ладонь. Так и держал бы... Пиджак я давно снял, теперь настала очередь жилета, галстука и рубашки. Серёжа заворожённо смотрит на мой торс. — Что за часы? — спрашивает он, переводя взгляд на синий циферблат с картой звёздного неба и вечным календарём на моём запястье. — А, эти... — теряюсь я. Купил их на аукционе в интернете, долго торговался. Какой-то редкий экземпляр, но очень уж красивые. — На, посмотри. Протягиваю часы ему. — Ух ты! — выдыхает он. — Какие тяжёлые... Платина или титан? А это что, настоящие брюлики? — Да какие брюлики, ты угораешь?! — усмехаюсь я. — Стал бы чел с такими часами жить в таком задрипанном доме! Обычная реплика. Он недоверчиво протягивает мне часы. Не поверил ни единому слову. Ещё раз убеждаюсь, что он очень умён, просто так ему мозги не запудришь. — Хм, окей-окей. Учти, я всегда сплю совершенно голый. — Окей-окей, — повторяет он, наблюдая за мной. Откладываю часы в сторону, снимаю брюки, носки, трусы и оказываюсь перед ним в чём мать родила. — Ну что застыл, чувак? — ухмыляюсь я. — Даня, ты такой классный, — он не отрывает взгляда от моего тела. — Да неужели? Ты меня плохо знаешь. — Вообще-то, достаточно хорошо. Я читал про тебя... Не дав ему договорить, подхожу и прикладываю ладонь к его тёплой щеке. Неважно, что и где он про меня вычитал, в дневниках студенток или даже на сайте Броди... Наклоняюсь и впиваюсь в его губы, проникая глубоко в рот. Он не отстраняется. Моя пицца и правда была острой, даже сейчас обжигает язык. Мы целуемся несколько долгих секунд, потом я выпрямляюсь. Он трётся щекой о мою ладонь, закрыв глаза. — Я ничего такого сегодня не планировал. Но раз ты здесь, Серёжа… придётся продолжить занятия. Он открывает глаза и ехидно улыбается, чем сильно напоминает Майка. Крис никогда на меня так не смотрел — у блондина всегда был восхищённый преданный взгляд. Мне такой тоже нравился, но этот совсем другой. Беру парня за руки и поднимаю со стула, привлекая к себе. — Сперва в душ, у меня большая кабинка, там хватит места на двоих. — Потрём друг другу спинку? — усмехается он. — И даже посмотрим потом какой-нибудь фильм, если хочешь, — предлагаю я. — Если только для взрослых, — тихо говорит он и, наклонив голову, на мгновение касается своими губами моих. — Мне надо будет подготовиться. В твоей кабинке есть шланг? Ну ты понимаешь, для чего... — Есть даже специальная насадка. Но не парься, я сам тебя подготовлю. — Хм, и не побрезгуешь? — смущённо улыбается он, подсознательно трогая свой живот. — Это может быть не совсем... эээ... скажем так... — Я не брезгливый.

* * *

Снова за окнами белый день, День вызывает меня на бой. Я чувствую, закрывая глаза, Весь мир идёт на меня войной!

Ранним утром, до зимнего рассвета далеко, захожу туда, куда я не хочу — в больницу в Эрмосильо. Ночь была бессонной, но не только из-за Серёжи. Когда он уснул, слишком утомлённый, я ворочался, думал, взвешивал за и против, ещё проклятая совесть подключилась (живут же как-то люди без неё!). В итоге решил проведать своего так называемого брата, оставив Серёжу сладко спать, надев ему на руку свои часы и положив ключи от квартиры на видном месте. Часам он точно обрадуется, а я куплю себе другие. Когда будет уходить, сам закроет дверь за собой. Какие у меня перспективы с этим парнем? Мы нравились друг другу. Он был младше на несколько лет, но выглядели мы, как одногодки. Буду курировать его иногда... по вечерам... а там посмотрим. Существовала ещё проблема Шона. Пока она не решена, заводить дружбу с кем-либо было просто опасно — я боялся, что он снова начнёт убивать всех, кого я подпущу к себе слишком близко. Чёрт его знает, может, сегодня мы увидимся в последний раз, а потом я сразу же полечу на учёбу и даже не опоздаю, если всё пройдёт достаточно быстро. Стоит полная тишина, сестра в регистратуре мирно спит, сложив руки и голову на столе. Стучу по стойке. — Сеньора, извините! Она резко просыпается и смотрит на меня широко открытыми, но ещё пустыми спросонья глазами, делая вид, что вовсе не спала. — Вы к кому, молодой человек? — Мне сказали, что Шон Диас хочет меня видеть. — Посещения только через два часа, — говорит она. — Вы что, режим работы не видели? Пожимаю плечами. — Окей-окей, — облегчённо выдыхаю я, — тогда пойду. Ну вот и всё, а я переживал. — Постойте! — она смотрит на экран монитора перед собой. — Диас говорите? Да-да, он пока ещё ждёт вас. — Пока ещё? — приподнимаю бровь. — Ой, простите, я не то хотела сказать. Второй этаж, палата 210, налево по коридору. Эх, не прокатило. Встречаться с Шоном мне вовсе не хочется, я делаю это лишь из уважения к последней воле умирающего. Пик… пик… пик… Заходя в палату, слышу работу кардиомонитора, который медленно отсчитывает удары сердца. В нос бьёт привычный уже сладковатый запах плохо заживающих ран и лекарственных средств. Над кроватью тускло горит лампа на минимальной мощности, её свет бледно растекается по телу пациента под ней. Меня посещает мощный приступ дежавю: опять Шон в больнице, только в прошлый раз он подло обманул меня, воспользовавшись моей слабостью и успешно установив телепатический контроль. Больше я не клюну на эту уловку, да и сила моя значительно возросла, в то время как от него почти ничего не осталось, кроме исхудавшего скелета, покрытого кожей и перевязанного бинтами в местах, где наружу выступили какие-то язвы. Даже жаль — столько моих усилий было потрачено на это тело. Всё как тогда, но есть и отличия: палата старая, кое-где на стенах облупившаяся краска, в углах под потолком разводы. Сам Шон теперь с волосами на голове, с густой курчавой бородой, дышит без искусственной вентиляции лёгких, только тонкие кислородные трубки подведены к носу. На прикроватном столике со сбитыми углами стоит стакан с недопитым соком. Значит, пить он тоже в состоянии. По крайней мере, мог вчера. Несколько секунд смотрю в окно, в тёмную даль, как в мрачную неопределённость своего будущего. Мотнув головой, подхожу к кровати, трогаю Шона за ногу. Она тонкая и какая-то твёрдая, будто пластиковая. — Эй, волчище, ты живой? Он открывает глаза, искусственный чёрный кажется огромным, ничего не выражающим, второй с трудом фокусируется на мне, пики прибора становятся чаще. Пик-пик-пик... — Enano? — его голос похож на шелест старой сухой бумаги. — Пффф, — недовольно фыркаю я. — Давай без этого, а? Стоящий у стены стул вдруг прыгает ко мне, поворачиваю его и сажусь задом наперёд, раздвинув ноги и сложив руки на спинке перед собой. — Ну, рассказывай, зачем звал? Других нельзя было позвать? Маму, Лайлу, кто там у тебя ещё остался, кого ты не убил... — Enano… — повторяет он. Его высохшее лицо морщится ещё больше, по щеке стекает одинокая слеза. — Заладил. Если это всё, что ты хотел сказать, тогда попрощаемся. Встаю, чтобы уйти. — Это не я, — шепчет он. — Что не ты? — непонимающе смотрю на него. — Я их не убивал. Можешь винить меня за всё, что хочешь, и будешь прав, но их я не трогал. — Какая теперь разница? — отмахиваюсь, ставя стул обратно к стенке самым обычным способом. — Их нет и больше не будет. Финна, Криса, Майка, всех остальных... Ты в курсе, что Чарльз покончил с собой? Тебя, я надеюсь, тоже больше не будет, ублюдок. — Это не я! — шипит он, пытаясь кричать. — Не я! Поверь мне! — Может, не ты, — пожимаю плечами. — Может, ты и не делал этого сознательно, но вот подсознательно… Помнишь, как при нашей встрече в кафе, ты сказал, что мы останемся вдвоём? Потом, в такой же палате в Сиэтле, я дал тебе второй шанс, принял тебя таким, какой ты есть, умолял одуматься? А ты воспользовался моей слабостью. Ну вот, волчище, радуйся, твоя мечта сбылась — больше никого не осталось, кроме нас двоих. И то ненадолго — их предсмертное проклятие тебя достало. Я с таким удовольствием сейчас размозжил бы тебе череп, но это был бы лучший вариант для тебя, так что сдохни сам, в муках. Пик-пик-пик-пик... — Ааааа… Он начинает выть ослабевшим голосом, который не в силах перебить даже звук прибора. — Enano, я не мог их убить! — он отчаянно ворочает головой, повторяя одно и то же. — Не мог, это не я… Поверь мне... я не виноват... это не я... Его щека мокрая от слёз, но зрелище меня совсем не трогает. Совершенно никак. Абсолютно. Я же снова стал Одиноким Волком. Только зря потратил время. Открываю дверь, чтобы уйти навсегда. — Не я, — тихо, но чётко произносит он напоследок. Пииииииииииииииии... Поворачиваю в его сторону своё мокрое лицо. На кардиомониторе все полоски медленно выравниваются, превращаясь в сплошные прямые линии. Шон лежит, вытянувшись на постели, как и раньше, но уже совсем не так. Его единственный глаз мёртво смотрит вверх, на лице застыла мука непрощённого человека. Один лишь чёрный глаз ничуть не изменился. — Прощай, пришелец из другого мира, — шепчу я. — Бог тебя простит. Пииииииииииииииии... Прибор продолжает издавать сплошной писк, уходящий в небытие. Закрыть бы Шону глаза, как положено, но не могу себя заставить. Странное чувство, что если подойду, то останусь рядом с ним навсегда. Переступаю через порог, запираю за собой дверь. Уткнувшись лбом в стену, бью по ней кулаком, но не слишком сильно, и всё равно отлетает большой кусок штукатурки. Присаживаюсь на корточки, слёзы катятся градом, лицо немеет, готовое вот-вот превратиться в гримасу плачущего ребёнка. С моих губ со всхлипами вырывается шёпот — лучше выговориться, чем разреветься: — Вот и нет больше Шона, ни хорошего, ни плохого, я снова один на свете. Любить мне давно некого, а этого гада хотя бы можно было ненавидеть. Теперь и ненавидеть некого… Задираю голову к потолку, в заплаканное лицо светит холодная люминесцентная лампа. — Кто ты, автор моей жизни? Бог или дьявол? — взываю я. — Почему ты так со мной? Почему бросил своего ангела? Разве я не достоин хоть крупицы земного счастья? Закрываю глаза, тяжело дыша, пальцы погружаются в чёрную шевелюру, сдавливают череп. Чувствую, как на лице сама собой возникает разочарованная улыбка. На что я надеюсь? Это так глупо и даже смешно. Он никогда мне не отвечает. Пик. Сердце внезапно замирает, весь превращаюсь в камень, перестав дышать. Мне послышалось? Пик. Вскакиваю на ноги и распахиваю дверь. Прибор продолжает изредка пикать, но с каждым разом интервалы всё короче. Линии больше не прямые. — Волчище? — спрашиваю я сиплым голосом. — Сам ты волчище, Дэни, — шепчет он. — Как тяжело-то, чувствую себя бревном. — Опять какой-то фокус? — подозрительно спрашиваю я. В голове сумбур, одна часть меня сомневается, другая негодует, третья радуется. — Сложно сказать. Подойди, я тебя не вижу. Приближаюсь к кровати, будто зачарованный. — О, так нормально, кхе-кхе — кашляет он, — классно выглядишь в костюме... и цвет волос поменял. — Я не менял, — тихо говорю я. — Просто больше их не крашу. Его губы едва изгибаются в улыбке. — Возьми мою руку, — просит он, — хочу почувствовать… кхе-кхе… — Ага, ещё чего! — я наконец-то прихожу в себя. — Умер, а теперь чудесно воскрес, чтобы сбить меня с толку. Браво, волчище, классно получилось! — Ещё раз: я тебе не волчище! — в его голосе непривычная строгость, глаз сердито сверкнул. — Будь добр называть меня по имени. — Окей-окей, Шон, — вздыхаю я, не двигаясь с места, — как скажешь, мне не жалко. — Стой там, если тебе так хочется. У меня очень мало времени — слишком много сил ушло, чтобы оживить тело. Он закрывает глаза, тяжело дыша. Прекрасный актёр, такой талант пропадает! — Получается, ты другой Шон? — спрашиваю я. — Который из вас? Я уже окончательно запутался... — Самый настоящий, который погиб на границе и которого ты воскресил в подвале нашей виллы, — рассказывает он, иногда прерываясь, чтобы отдышаться. — Потом в бункере мне пришлось спасти тебя от своей телепатии и я стал маленьким мальчиком, которому ты играл на гитаре. А потом мы все вместе приехали к тебе в Пуэрто-Лобос и произошло что-то нехорошее. Я переоценил свои силы. Так жаль ребят, но нам хотя бы удалось вырвать тебя из его лап, кхе-кхе... Я оказался внутри своего тела вместе с тем, другим, но не мог ничего сделать — всё видел, слышал, чувствовал, но ничем не управлял. Не знаю почему, но другой про меня ничего не знал. Всё это время я медленно убивал его, как раковая опухоль. В итоге он умер и пропал, а я остался. — Складно рассказываешь, — киваю я. — А что, если он вернётся? — Нет, на это нужны силы, а у него их больше нет. Я точно знаю. — Окей-окей. И что мне с тобой делать? Опять привести в норму, чтобы ты опять напустил на меня свою сраную телепатию? — Имеешь право не верить, — вздыхает он. — На твоём месте я бы тоже не поверил. — Ну ещё бы, — саркастично ухмыляюсь я. — В этом весь ты. Опутал всех паутиной лжи, как паук, и сам в ней запутался! Даже не называешь меня enano, потому что страшно? — Страшно, Дэни, я знаю, как ты теперь относишься к этому слову. А жаль, нам обоим оно когда-то нравилось… И ещё, ты угадал. — Насчёт чего? — Он действительно заставил Финна разбить самолёт и сделал это подсознательно. Я знаю, потому что уже был внутри него. Он до последнего искренне считал, что не имеет к катастрофе никакого отношения. — Ага, теперь ты его выгораживаешь! — восклицаю я, подняв указательный палец в обвиняющем жесте. — Не выгораживаю, только подтверждаю твои слова, кхе-кхе… — Сколько тебе ещё осталось, Шон? — Минуты две, может, три. — Какая жалость, но я очень спешу, — вздыхая, привычно задираю рукав, чтобы посмотреть время. А часов нет, я оставил их Серёже. — Окей-окей, мне пора на учёбу. Прощай, непутёвый Шон! — Прощай, волчонок, береги себя, соблюдай осторожность... кхе-кхе... Я очень рад, что смог с тобой поговорить. Его единственный глаз смотрит на меня, не отрываясь. С той уже давно позабытой теплотой и нежностью, которую я впервые заметил в дни наших тяжёлых скитаний после смерти отца. В этот момент мне так сильно хочется поверить ему, что срываюсь с места, лишь бы поскорее отсюда сбежать. Чёртову телепату известны все мои воспоминания, начиная с раннего детства и до того момента в больнице Сиэтла, когда я сам себе стёр память о недавних событиях. Он прекрасно знает мои слабости и больные места и бьёт туда с поразительной точностью — в его мастерстве я нисколько не сомневаюсь. Открываю дверь, чтобы покинуть эту проклятую палату навсегда, когда буквально под моими ногами внутрь юркает маленькая серая тень. Что это такое?! Оборачиваюсь и вижу, как она перемещается с пола на кровать и располагается у Шона на животе. Тощая рука двигается и ложится на неё, слегка поглаживая. — Пришла, подруга? Только ты меня не бросила... — на последнем издыхании шепчет он, закрывая глаза. — Боже, мне так холодно... Взрослая, невероятно неухоженная кошка, вся в свалявшейся шерсти и колючках, смотрит на меня из полумрака двумя светящимися зеленью огнями. — Хлойка?! — восклицаю я, когда ко мне возвращается дар речи. Я не видел её несколько лет с того самого случая, когда два Шона схлестнулись в короткой схватке на крыльце нашего дома. Она поразительно точно умела различать, кто из них кто. Чужой Шон однажды сказал, что телепатия на неё почему-то не действует. На всех остальных животных, на других кошек — пожалуйста, а на неё — нет. При том что она постоянно его избегала, как могла. Я сам пытался применить к ней свой телекинез, но тоже безуспешно. Легко запускал в неё мягкой игрушкой, но поднять в воздух, как какую-нибудь пуму, у меня не получалось. Она всегда оставалась серой тенью, будто не полностью принадлежала этому миру. — Мяу. Кошка начинает облизывать руку брата розовым язычком. — Шон! — глухой крик вырывается из моего сжавшегося в спазме горла. — Мой Шон! Слёзы вновь застилают мне глаза, но теперь они совсем другие. Подбегаю к его постели и нежно беру свободную руку в свои ладони. Сегодня придётся прогулять универ — предстоит ужасно много работы. Голубая бабочка сидит на его подушке, медленно приподнимая крылья вверх-вниз, а на белой стене, врываясь через окно палаты, постепенно разгорается алый свет звезды.