16

В квартире царит бардак. Чжунли устало смотрит на все кипы листов с его исследованиями, разлетевшиеся по всему полу, и на все вещи, раскиданные поверх них. Любимая шаль Гуйчжун, расколотый чернильный набор Осиала, осколки чайного сервиза Хеврии, коллекция камней Аждахи. У Чжунли в руке всё ещё зажат шприц с успокоительным, который ему пришлось использовать в последние секунды сдержанности, прежде чем потерять её на короткое время. Он знает, что совершенно не здоров, но с этим бессмысленно и бесполезно что-то делать. Но когда-то смысл был. Когда-то даже хотелось жить, потому что этот смысл был. Но постепенно жизнь утратила все яркие краски и последние эмоции, какие только Чжунли научился воспроизводить. Когда-то смысл был. Когда-то Гуйчжун была жива и даже улыбалась ему. Чжунли последний раз плакал на её похоронах, смывая с мира все краски. Чжунли помнит день, когда эти краски появились, так ясно, будто это произошло лишь вчера. Это его десятый день рождения, в планировании которого он не принимал никакого участия, потому что его взросление лишь очередной повод для родителей собрать вокруг себя других взрослых для обсуждения политики, словно никакого Чжунли в этом мире не существует в принципе. Чжунли не знает, что день рождения может быть весёлым, его этому не учили. Но Гуйчжун не волнует его мнение, когда она тащит его к остальным детям, чтобы он поучаствовал в их забаве. Чжунли медлит, потому что общаться с детьми странно. И Гуйчжун странная. Она ссорится с двумя девочками на две совершенно разные темы меньше, чем за пять минут, но тут же им улыбается, словно ничего не произошло. Гуйчжун сияет для всех, и Чжунли чуть улыбается от её света. Чжунли учится жить и улыбаться, пока из его груди не выпадает первый лепесток. Ему семнадцать, и мир вокруг него цветёт. Гуйчжун всё так же прекрасна в красных одеждах, но не для него она их надевает. И Чжунли всё прекрасно понимает, когда садится за свои исследования, потому что Гуйчжун наполнила его жизнь. Если операция уничтожит то единственное, что поддерживает в нём желание хотя бы существовать, тогда Чжунли придётся прорубить свой собственный путь из этих зарослей. На самом деле это ужасно сложно. Сложно знать, что он скорее всего умрёт, потому что о ханахаки нет информации в общем доступе. Потому что люди обычно не выживают или просто всё забывают. У учёных нет шанса изучить это, потому что это опасно для людей. Те, кто готов умереть за свою любовь, обращаются в больницы слишком поздно. Те, кто хотят жить больше, чем помнить, приходят слишком рано и не готовы ждать дольше, чтобы дать исследовать развитие болезни. Чжунли прорывается сквозь пустоту, записывая своё состояние в специальный дневник и запивая душевную боль сиропами для горла и таблетками от кашля. Чжунли ходит в университет, учится, смеётся с друзьями и умирает от своего греха. Он не готов умирать, но терять память не хочет в сто раз сильнее. Чжунли исследует, исследует и исследует, жертвуя сном вплоть до предела, при котором организм способен хоть как-то функционировать. Чжунли прячет кашель за постоянными лекарствами. Чжунли приходит в отчаяние, когда заходит в тупик и не видит из него выхода. От истощения его накрывает апатия, которая продолжается даже после того, как Чжунли просыпается спустя тридцать часов, после того, как прилёг всего-то на два. У Чжунли апатия длится до встречи с обеспокоенной Гуйчжун за входной дверью. Гуйчжун тараторит что-то про необычное радио, молчание, беспокойство и опросы. Чжунли ошеломлён и стоит молча всё то время, пока Гуйчжун говорит. Где-то под конец его начинает тошнить с такой силой, что он разворачивается и бежит к унитазу. С желчью выходят маленькие бутоны стеклянного колокольчика. Они ещё не раскрытые, но Чжунли узнаёт их: у его бабушки была стена, отведённая специально для этих ароматных малышей. Чжунли знает, что у него мало времени, но осознание этого ударяет только с поражённым выдохом Гуйчжун за его спиной. Чжунли огрызается на каждую просьбу пойти ко врачам, озвученную обеспокоенными друзьями. Он выходит из апатии только в моменты гнева, которые с каждым разом становятся только сильнее и сильнее. Осознание ударяет звуком разбитого о стену рядом с Осиалом стакана с водой, и Чжунли идёт к врачу. Не к тому, кто занимается цветами вокруг сердца, а к психотерапевту, который выписывает сильное успокоительное без терапии, находясь под сильным впечатлением от цветов в своей мусорной корзине. У Чжунли нет времени и желания ходить на терапию, потому что он умирает, но его гнев пугает его друзей до усрачки, и уже это пугает самого Чжунли. Хеврия выбивает из его рук шприц, когда замечает его воткнутым в бедро в первый раз. Чжунли не кричит и даже, в общем-то, не злится, потому что успокоительное в его крови заглушает самое начало гормонального всплеска. Хеврия извиняется, сильно бьёт его по щеке, плачет и крепко обнимает, не обязательно в таком порядке. Апатия и лёгкий кайф вместо гнева быстро становятся привычкой, даже если Чжунли не всегда успевает проткнуть кожу иглой. На какое-то время всё становится лучше, и никто даже не просит его пойти к врачу, хотя чувства к Гуйчжун продолжают убивать его. А потом Чжунли читает заметки своей бабушки о цветах и придумывает замечательную, как казалось тогда, идею: относиться к любви как к воде. У бабушки для каждого цветка был свой подход, свой рецепт земли, свой режим полива, но абсолютно для всех цветов работало одно: слишком большое количество воды убивает, как и её недостаток. Чжунли медленно оживает, вылезая из апатии на одной силе воли. Его чувства превращаются в животворящую мантру, которая одновременно очищает лёгкие и заставляет его видеть цветные круги от нехватки воздуха. Вдох, «я люблю Гуйчжун больше своей жизни», выдох, «я люблю Гуйчжун больше своей жизни», вдох, «я- Нехватка воздуха пропадает незаметно. Чжунли видит это только когда сводит данные наблюдений за последнюю неделю и замечает, что не было ни одной пометки про удушение, хотя раньше запись каждого дня пестрила подробностями приступов и строчкой с шумерскими отметками количества раз. В корзине всё ещё появляются цветы, но их мало. Когда вместо цветка появляется лепесток, Чжунли улыбается и самодовольно поднимает средний палец к небу. В его исследованиях не заполнена финальная стадия наблюдений и не написан вывод. Статья про лечение болезни через ослабление чувств лежит заброшенной на стадии заголовка и сырого вступления. В конце концов, зачем переставать кого-то любить, когда можно научиться дышать этой любовью. Болезнь исчезает медленно, ослабевает незаметно, но Чжунли понимает, что он здоров, когда просыпается и делает вдох. Голова начинает кружиться от непривычно большого количества воздуха. Чжунли не дышал полной грудью больше года, и ему приятно ощущать это снова. Он звонит Гуйчжун, и Осиалу, и Хеврии, и Аждахе. Его исследование готово, и он хочет показать его миру. Но сначала его должны увидеть они, потому что Чжунли смог справиться и не забыть никого из них. Чжунли не показывает ничего, потому что Гуйчжун не доходит до них, сбитая насмерть машиной. Старая апатия возвращается и бросает в лицо Чжунли осознание бесполезности его действий. Вдох, «я люблю Гуйчжун больше своей жизни», выдох, «я люблю Гуйчжун больше своей жизни». Привычная мантра удерживает в нём что-то от развала, потому что иначе Чжунли не понимает, почему он не плачет вместе со всеми, почему он так спокоен, организовывая всё на похоронах, до чего у Пин нет сил прикоснуться, потому что ей больно. Чжунли ощущает себя безмерно виноватым из-за того, что ничего не ощущает, но понимания, как это всё исправить, к нему не приходит. Он не разваливается на части, просто продолжает идти по жизни вперёд, не оглядываясь ни на кого, кроме двух каменных плит Гуйчжун: одна в городе, рядом с друзьями, другая в горах, где её пепел рассеяли, чтобы она осталась такой же свободной, какой и была. Его исследование лежит на полке, покрываясь пылью слой за слоем, забытое за чудотворной мантрой. Чжунли не оглядывается на него. Статья заброшена, и Чжунли даже не помнит про её существование. Потом появляется Аякс. Чжунли почти не общается ни с одним старым другом, но и не ищет новых. Аякс находит его сам, заводной и рыжий. Чжунли думает, что в любой другой жизни он мог бы целовать Аякса каждый раз, когда у него розовеют щёки, и не видеть при этом совсем другого человека. Вдох, «я люблю Гуйчжун больше своей жизни», выдох. Чжунли идёт вперёд, подгоняемый виной и мантрой. Гуйчжун мертва, а Аякс жив и так, так похож своим духом на Гуйчжун, но Чжунли только оглядывается на две могильных плиты, одну в городе, другую в горах. Шприц с успокоительным живёт в пенале с ручками, вытаскиваемый при малейшем намёке на гнев. Иногда Чжунли кажется, что, прожив столько времени без эмоций, он глушит не только гнев, хотя такие мысли посещают его редко и не стоят внимания. Чжунли общается с Аяксом осторожно, то ли боясь отпугнуть, то ли боясь привязаться. Аякс интересный, но похож на Гуйчжун в самом пугающем смысле, который когда-то сжёг Чжунли без надежды на возрождение. Гуйчжун мертва больше года, но Чжунли не ходит на её могилы. Большую часть дня он даже не помнит, что эти могилы существуют, что они материальны и к ним можно прикоснуться. С мантрой так просто притвориться, что Гуйчжун всегда рядом, прямо за его плечом, готовая поддержать или подколоть, что Чжунли порой и не помнит, что Гуйчжун мертва. Ужас в глазах Хеврии бьёт его под дых, её шёпот «Гуйчжун мертва больше года» поселяется у Чжунли в голове на долгий месяц. Под конец его Чжунли идёт на вечеринку к Осиалу и напивается до галлюцинаций и пьяных снов. Гуйчжун под ним тёплая и звонкая, хотя и угловатая, какой не была даже в подростковом возрасте. Волосы у неё тоже ярче, но она реагирует на своё имя, и Чжунли перестаёт думать. Утро настигает его похмельем и чужой кроватью. Одежда помята и расстёгнута, но ожидаемого стыда нет. К горлу что-то подступает, но Чжунли не может определить точно, от чего именно его тошнит: от себя или от похмелья. Возможно, от всего сразу. Аякс отдаляется от него. Ненамного, но теперь есть небольшая дистанция между ними, которой раньше не было. Чжунли принимает это со слабой улыбкой. О цветах Аякса Чжунли узнаёт через год и три месяца после смерти Гуйчжун. Он проводит остаток дня в ступоре, пока не натыкается на старый заголовок и сырое вступление. Взгляд прыгает к забытому исследованию, но Чжунли хватается за шанс проверить свою давнюю гипотезу. Листок появляется на парте Аякса незаметно, но Аякс рвёт его на мелкие кусочки, с ядовитой улыбкой смотря прямо Чжунли в глаза. Чжунли отпускает ситуацию. Дистанция между ними становится больше. Видеть смерть от любви ошеломительно. Знать, что этот мертвец любил тебя, шокирует. У Чжунли ступор от бури эмоций. Он настолько погружен в себя, что почти не ощущает удара по лицу и последующей суматохи. Люмин приводит его в чувства резким ударом под рёбра, заставляя его согнуться от боли. — Ну как, доволен, до чего всё дошло, придурок? — она шипит не хуже змеи, и Чжунли дёргается, не совсем от яда в её голосе. Он осознаёт, что никто не понимает, что с ним происходило последние годы. И это осознание заставляет шататься от фантомной нехватки воздуха. Вдох, «я люблю Гуйчжун больше своей жизни», выдох. Чжунли идёт вперёд и пытается снова вдохнуть. Воздуха в лёгких нет. Чжунли падает на тротуар. Чжунли не помнит больницу или следующие за неё месяцы. Шприц ложится в руку незаметно каждый раз, когда в голове проясняется. Хеврия кричит на него, забирает лекарства и запирает его одного на неделю с полным холодильником еды. Чжунли понимает это где-то на третий день. Четвёртый проходит в обнимку с бутылкой воды и унитазом. Пятый и шестой Чжунли громит квартиру вспышками гнева. На седьмой день в квартире царит бардак. Чжунли устало смотрит на все кипы листов на полу, и на все вещи, раскиданные поверх них. У Чжунли в руке всё ещё зажат запасной шприц с успокоительным, который ему удалось найти и использовать в последние секунды сдержанности, прежде чем потерять её на более короткое, чем обычно, время. Он знает, что совершенно не здоров, но ему уже на это всё равно. Чжунли хватает в кухне кастрюлю и зажигалку, садится на пол и методично сжигает все свои наработки. Осиал и Хеврия приходят где-то в середине процесса и не мешают, радуясь, что с ним всё в порядке настолько, насколько это возможно. Чжунли сжигает год жизни и год сумасшествия, две смерти суммарно, но легче не становится. Легче и не будет, понимает он. Поход на кладбище спонтанный. На улице ночь и ливень, никто нормальный не пойдёт на кладбище. Чжунли не считает себя нормальным, и поэтому идёт. Чжунли был на могиле лишь раз, и поворачивается не в ту сторону, натыкаясь на могилу Аякса вместо могилы Гуйчжун. Небольшой букет рядом с камнем, на котором три строчки текста и маленькое фото. Чжунли отворачивается к надгробию Гуйчжун и стоит перед ним на коленях, пока его не начинает трясти. Вдох. «Я люблю Гуйчжун больше своей жизни». Выдох. Чжунли встаёт и уходит в сторону гор.