Отдых на Алтае - средство от всех бед

      — Привет, Юра. Я смотрю, ты опять не выспался! Может, тебе травки алтайские помогут справиться с этой бедой, — сладковато-насмешливо обратился к вошедшему Руслан, хитро улыбаясь.       — Енисейский, и тебе не хворать, — Татищев скорчил ответную улыбку, выражающую подобающие эмоции.       — Привет, проходи, не стесняйся, при-са-жи-вай-ся, — неизвестно откуда появившийся Омск взял под руку Татищева и повел в гостиную, зачем-то проговаривая предложение присесть по слогам. «В натуре странные, — Юра дернул бровью, пытаясь не показать непонимание ситуации. — Почему у них в доме царит какой-то кипиш? — и вправду: ребята бегали по всему дому, как будто у них миллион дел, а сделано целое ничего.»       — Тебя опять Костик послал или как? — уменьшительно-ласкательное от имени друга, произнесенное Горно-Алтайском, заставило поморщиться. Костик… Парень кокетливо улыбался, наблюдая за челябинским выражением лица.       Ну, как бы да, а как бы нет. Его никто не посылал, но, по факту, здесь он опять же из-за Уралова.       — Короче, пацаны, я с вами буду откровенен. Не будет никаких распинок и тэдэ… Просто можете объяснить, как понять, кто ты? — Челябинск действовал решительно и наверняка. Только вопрос ставил неправильно, но ладно.       — Нееее, брат, за философией ты не по адресу пришел. Ты пил? И без нас? — Барнаул, пробегавший мимо, успел услышать чужие слова и ответить на них. Куда он так торопился, остается неизвестным.       — Я, кажется, понял. Как определить, насколько натурален человек? — Дугар сел напротив, скрестив руки на груди. Красноярск мигом приземлился рядом, а Челябинск потупился и махнул головой в знак утверждения. — Просто к нам с другими вопросами невозможно обращаться. Но все знают — здесь мы знатоки.       — Самый простой и быстрый способ, чекай. На тебе же и продемонстрируем, — Руслан подмигнул и заглянул в глаза Юре, которому от такого прямого и беспардонного взгляда стало слегка не по себе. — Итак, блиц-опрос, отвечай быстро. Тебя зовут Юра?       — Ну, да. Что за…       — Быстро, быстро, быстро нужно отвечать, — Енисейский как маленький ребенок начал стучать ладонями по столу, показывая нетерпение и требование ускориться. — Ты сейчас в Сибири?       — Да.       — Ты сейчас среди геев? — Красноярск быстро проговаривал слова.       — Да, — Татищев нахмурил брови.       — Ты иногда бухаешь?       — Да.       — Ты гей?       — Да, — до Юры не сразу дошло, в чем дело и почему у Иркутска такой вид, будто он сейчас взорвется от смеха, — блять, Руслан, придурок, иди на хер.       — Пойду, и не сомневайся, мой хороший, — парень прижался всем телом к Дугару, как бы намекая ему и окружающим, в каком направлении он последует. — Мне ж туда только и дорога. А вообще, мы так определили ориентацию Кызыла и никто не возражал.       — Не обращай внимание на него, Юр, — вернувшийся в комнату Николай держал в руках записную книжку, смотря на гостя. После громко захлопнул ее и сел рядом с Челябинском. «От него опять несет чем-то… Химией… Травой.? Сука, что за дурдом…»       — Нет, всё, хорошо. Я иногда бываю серьёзным. А за бутылочку пива уж сама «Мисс серьёзность», — хитрая плутовская улыбка озарила его лицо. Ангарский, сидящий рядом без возможности пошевелиться, лишь закатил глаза и покачал головой.       — Хорошо, Енисейский, — выдохнул Татищев, подыгрывая.       — Две, — показал тоненькими пальцами число.       — Бля, Русланчик, твои родители случайно не мошенники? — Максим крикнул из кухни. — А тогда почему ты такой вымогатель?       — Вот сам оторвешь жопку от дивана и принесешь себе, — в этот раз наступила очередь Татищева подмигивать. Красноярск махнул рукой и отвернулся в сторону сидящего с ним Иркутска.       — Вы закончили, да? — перебил всех Горно-Алтайск. — Я, конечно, не знаю, зачем тебе, Юра, это надо, но… Вот понимаешь, ты смотришь на него и прям поцеловать хочется. Прижаться полностью, не оставив свободного пространства. И каждое касание вызывает кучу мурашек, кучу эмоций, сбивает дыхание. Ты потом буквально целый день вспоминаешь об этом. Представь поцелуй с парнем. Ты бы смог? А заняться тем самым… ну?       — Добыванием огня любви силой трения, короче, — перебил или, вернее, закончил Томск, вслушиваясь в разговор и продолжая бегать туда-сюда по коттеджу.       — Хрена вы романтики, — не удержался от комментария Челябинск.       — А то. Главное — уметь принять самого себя. Понять, что в этом нет абсолютно ничего плохо, ведь все естественно. Всё просто, только не надо самому себе усложнять жизнь долгими размышлениями. Разберись один раз и до конца, чтоб больше вопросов не возникало, — Ангарский наклонился ближе, так, чтобы меньше людей услышало его. — Я сам был в такой ситуации, это пиздец сложно, понимаю, когда ты не можешь разобраться сам и при этом тяготишь другого человека (Татищев резко поднял глаза на парня). По взгляду вижу — эта же история. А потом в один момент все так перевернулось и я осознал, насколько сильно влюблён в прекрасное создание, сидящее возле меня сейчас, — Иркутск с легкой улыбкой качнул головой в направлении возлюбленного, а Красноярск в это время отвернулся, с улыбкой и ядовитенькими комментариями наблюдая за происходящим на кухне. — Дерзай, друг. Всё лишь в твоих руках.

***

      Вечер сюрпризов лишь начинался.       Сюрпризом стало и то, что сейчас на берегу озера разговаривали двое отдаленных от других и даже друг от друга человека.       — Сэсэг, ты почему с ними не тусуешься? — держа в руках начатую бутылку виски и указывая ей на дома, говорил Ростов-на-Дону, подходя к девушке и садясь рядом с ней.       — Не хочу. Нет желания. А здесь красиво, — Чита почти не отрывала взгляда от воды, сидя на холодном песке.       — Да, гладь… Вот батюшка Дон никогда таким не бывает. Постоянно шумит и играется, показывает свое величие, — Донской потрогал серебряную серьгу, которую никогда не снимал как напоминание о своем казачьем прошлом. — Бежит куда-то, несет свои воды.       — Величие можно показывать и молча. Посмотри опять же сюда, на это озеро, — девушка указала рукой на воду.       — Молча не интересно. Нужно постоянное движение… Постоянная борьба.       — И с чем же, Леш? — оперлась руками назад, выпрямив ноги.       — Да со всем. С врагами, с друзьями, да даже с самим собой. С течением жизни и решениями судьбы.       — Поэтому ты и влезаешь постоянно в неприятности, из-за которых разладились отношения со столицей? — девушка весело и саркастически посмотрела на него.       — Нет… Ну, да, окей. На самом деле, с Московским всё не так просто. Он уверен в том, что я брошу страну при первой же возможности и побегу к жене́, — в последнем слове он поставил ударение неправильно, а может и правильно, из-за чего имя его друга поменяло свое значение.       — Жене́? — повторила Алханай, сдерживая смех.       — Жена или Женя… Один хрен, к Дунайскому, — равнодушно махнул рукой и отвернулся от собеседницы, не показывая выражение своего лица. Возможно, оно-то и не было равнодушным. — Вот Миша и рыпается постоянно. «Предатель… Страну позоришь своими поступками… Преступник…» — всё, что слышу от него, и еще миллион других претензий. А я хоть раз Россию предал? — Ростов-на-Дону вопросительно-встревоженно взглянул на Читу, как бы спрашивая у нее, отчего та даже растерялась.       — Я… Я не знаю, Леша…       — А вот ни разу, ажник* ни разу! — Алексей, даже не заметив, как начал употреблять в речи родные наречия, сжал губы. — Даже если я добиваюсь чего-либо неправильным путем, то предаю максимум закон, который иногда бывает ужасно глупым, что принципиально хочется его нарушить. Всё! — резко развел руками и пожал плечами. Чите явно странно за ним наблюдать, она напряжена до безумия. А еще она почти трезва, поэтому выхватила из чужих рук стеклянную бутылку и сделала пару глотков терпкой жидкости, от которой приятное тепло разливалось по всему телу. Донской никак не отреагировал на это действие, лишь продолжил свою речь, наверняка наполненную уже давно обдуманными мыслями. — И то сейчас уже заканчиваю: время не то, пыл не тот.       — Тебе стоит поговорить с ним. Тем более, если ты решил всё завершить. Объясни свои намерения.       — Толку-то гутарить** с ним… Вот ты часто гут… говоришь с теми, с кем связаны твои проблемы, Сэсэг? — Алханай встрепенулась, выпрямилась.       — Говорил. Все зависит от ситуации и слов, которые ты произносишь. Где-то всё налаживается, а где-то становится хуже, — Чита вспоминала последние свои диалоги с Иркутском и с Казанью. Оба закончились не на позитивной ноте, но в первом случае настигли улучшения (Дугар сегодня поздоровался с младшей сестрой и даже попытался выдавить нечто, похожее на улыбку, а может ей показалось? Нет, не могло, ведь она слишком хорошо знает мимику брата), в другом — большие разочарования. Но сейчас она приняла для себя решение отстать от Ками хотя бы на время. А чуть позже обсудить произошедшее, если Исупова согласится. — Следи за языком и будь дипломатом — успех останется на твоей стороне, — говорившая начала водить пальцем по песку, вычерчивая разнообразные круги и завитушки, безразлично смотря на получающиеся художества.       — Хорошо, я тебя понял. Спасибо, Алханай, ты прекрасный собеседник, — Ростов-на-Дону притянул к себе Читу, по-братски и очень тепло обнял, слегка хлопая по чужому плечу. — Будешь? — потряс бутылку, в которой еще оставалось довольно много дурманящего напитка. Она согласилась.       Еще долго они будут сидеть здесь, на берегу, на холодном песке, обсуждать какие-то мелочи, далекие от реальности, забытые в рутине. Смеяться от историй из прошлого и в иногда восторгаться своим собеседником.       Просто каждому иногда нужен такой знакомый незнакомец, которому внезапно откроешь душу.       Который освежит сознание новыми мыслями.       Который позволит забыть о невзгодах и захочет поразмышлять с тобой о добре и зле, жизни за пределами Солнечной системы… Да о том, что придет в голову.       Просто, по-дружески. За один вечер.

***

      День склонялся к ночи, позволяя ей воспользоваться свободой, предоставленной на время. А она, пользуясь возможностью, все больше и больше меняет окружающее, подстраивая под себя и противопоставляя настоящий мир его дневному облику.       Сумерки выполняли свои обязанности, сгущаясь над Алтайскими горами. Ветер становился сильнее, но лес мешал ему действовать в полную силу. Мощные потоки воздуха застревали где-то средь листвы.       Челябинск ёжился, направляясь после разговора с Сибирскими парнями к себе, и от холода, и от возникших вновь размышлений, мешавших ему спокойно жить и отдыхать.       «Представь поцелуй с парнем. Представил. Что чувствуешь? — он остановился, смотря на зеленую, уже изрядно вытопченную, траву. Ни хрена он не чувствует. — А если представить не просто парня, а Костю? — ему было некомфортно лишь из-за этой мысли, от того, что ему нужно было изобразить в своей голове. А после он передернулся от неожиданно побежавших по всему телу мурашек.»       «Мне просто холодно». Ага, да, холодно ему, так, я опять не в тему.       Он продолжил шагать, не выкидывая из головы картину, как Уралов нежно и мягко, как в ту ночь, играет с его черными волосами, а сам Юра вглядывается в чужие, но такие родные глаза, замечая в них проблеск чего-то недружеского. Более глубокого и необычного. И этот проблеск становится всё ярче и ярче, заставляя Татищева замереть и не шевелиться. Но он идет дальше, захватывает губы Кости и прижимается к нему всем телом. Пальцами касается скулы на лице и легонько проводит рукой вниз, достигает подбородка. Уралов отвечает ему, жадно вцепляясь в чужие локоны, тем самым делая больно Юре. Татищев обращает на это внимание, отвлекается, а после чувствует укусы на своей шее… Втягивает воздух сквозь зубы, закрывает глаза от внезапно нашедшего на него состояния эйфории. Челябинск опускает руку ниже, все так же почти невесомо касаясь живота Екатеринбурга и чувствуя под ладонью напряжение мышц даже через ткань футболки. И ему хочется продолжить, избавиться и избавить от одежды, лишь бы ощущать под подушечками пальцев горячую кожу…       Так       Стоп       Чьи-то фантазии зашли слишком далеко. Даже чересчур. До невозможности.       И Татищев не знал, чем объяснить это. Своей ли развращенностью, больным воображением или влиянием на него неких чувств?       Он зашел в дом и увидел Мишу и Са… ню Думского? Того самого паренька в олимпийке с подведенными и бешеными глазами, в которого превращается Санкт-Петербург после малейшей капли алкоголя, внезапно появившейся в его крови. Особенное недоумение настигло Юру, когда парень увидел перед ними шахматную доску и расставленные на ней фигуры.       Здесь нет Романова, от него осталось бы абсолютное ничего, если бы не любовь к Московскому. Но и она была видоизменена, перековеркана, превращена в бешеную страсть, желание как можно быстрее дойти до постели.       Татищев остановился на пороге, наблюдая за передвижением фигур на доске. Он мало вникал в их направление, исходные координаты и подобное. Для понимания картины парню нужно было сделать параллель между шахматами и Думским вполне преемлемой для себя. А преспокойное лицо Москвы, к которому всё время возвращался взгляд Татищева, вызывало полный диссонанс.       — Сегодня проигрыш с твоей стороны. Иди спать, — столица сказал своим громким голосом. Саня встал со стула, слегка пошатываясь.       — Сладких снов, милый, — улыбнулся неадекватной кривой улыбкой и, слегка покачивая бедрами, направился к их спальне. Затем повернулся спиной к двери, кокетливо-игриво подмигнул Михаилу, зашел в комнату. Остававшийся в комнате и принимающий такие знаки внимания, Московский откинулся на диван и потер глаза.       — Когда ж он успел-то?       — Миша, можно я спрошу, что это было? — Челябинск прошел к стулу, ранее занятому главным неформалом страны.       — Ох, ладно, садись, — было видно, как он устал от этой ситуации, ибо делал всё возможное, чтобы потом не видеть своего возлюбленного, просящего прощения у всех окружающих с помятым лицом и раскалывающейся головой. — Когда мой Саша превращается в это создание, — указал рукой в сторону двери, недавно захлопнувшейся, — то у него возникает просто животное желание к соитию, я по-другому не могу описать. Флиртует, кокетничает, играет, иногда прямо набрасывается на меня, даже на публике. Я понимаю, что на самом деле ему это не нужно. Это не мой Саша, а его долбанутая обратная сторона, которая не проснётся вновь до следующего бокала. А Романову жить и испытывать стыд, а может и боль, никак не желанную.       — А причем тут шахматы? — Юра взял фигуру офицера черного цвета и начал крутить ее в руке.       — Да, в общем, когда он начинает этап соблазнения, я ему предлагаю игру. Если победит — пойдем в спальню заниматься псевдолюбовью, если нет — пойдем в спальню спать. Он ни разу и не выиграл, но и подвох не понял.       — Какой?       — Что он никогда не выиграет, — внезапно Челябинск почувствовал исходивший от Миши запах мяты и свежести. Столица наклонился ближе. — В таком состоянии он меня никогда не выиграет.       Наступила неловкая тишина. Татищеву вдруг стало очень интересно, сколько же всего клеток на шахматной доске, он начал считать. Московский же направил свой равнодушный взгляд в стену.       — Понимаешь, — вдруг заговорил он, намекая на откровения, — я ведь хочу, чтобы по любви всё было.       Челябинск как будто ударили током, причем нормально так, не жалея.       «Я же не хочу тебя силой брать, хочу, чтобы по любви все было».       Именно та фраза, от которой бросило в жар. Юра боялся. За себя, за друга. Не осознавал, что происходит.       — Да, понимаю, — он еле усмехнулся и собрался уходить.       — И да, Юра, — неожиданно остановил его вопрос Москвы, — у тебя всё в порядке? Всё наладилось?       — Да, Миша, лучше и не бывает. Спокойной ночи, — направился вверх по лестнице.       Когда парень зашел в комнату, то уже значительно стемнело, поэтому пришлось привыкать к тьме. Пока открывал дверь, вспомнил, что обещал Уралову ужин. Обещал, да… Офигенный друг, ставлю лайк.       Но Екатеринбургу, видимо, уже он и не нужен был. Парень спал, отвернувшись от окна и почти с головой укрывшись одеялом. С улицы были слышны шумные разговоры и звуки гитары Даниса, а также завывания ветра.       Сняв с себя верхнюю одежду, Татищев лег и сразу же провалился в сон. Сегодняшний день был чрезвычайно долгим и забрал слишком много энергии у малоподвижного на протяжении многих месяцев Челябинска.       Юре даже снились какие-то сны о родном городе, о Миассе, о любимых местах в области. Но в какой-то момент он почувствовал, что ему стало слишком жарко. Открыв глаза, он заметил уже розовеющий теплый рассвет, просачивающийся сквозь ветви деревьев и видный кусочками. Парень толком не проснулся, поэтому долго понять не мог, почему, даже раскрывшись, он горел. Потом, когда мозг немного прогнал прочь остатки сна, он увидел обнимающего его сквозь сон Уралова.       Челябинск знал: Костя всегда спит неспокойно. Он вертится, что-то делает, иногда говорит и даже лунатит, и друга всегда удивляла эта его особенность. И сейчас Екатеринбург закинул ногу на Юру, положил руку ему на грудь, притягивая ближе к себе. Скованный в объятиях посмотрел на лицо виновника этого, тот только принял более удобное положение на подушке и еще придвинулся.       У Челябинска не было желания оттолкнуть, поменять как-либо свою позу. Он положил руку на ладонь Уралова, а Костя, нахмурившись, мгновенно и крепко схватил ее. Юра дернулся от неожиданности. И вроде испуг уже давно кончился, а сердце до сих пор колотится, стучит. Он расслабиться не может, каждая клеточка его тела напряжена, и да, опять чертовы мурашки. А самое главное — ему это нравится, на сердце теплится. Будто в этом неосознанном объятии есть нечто такое, нереально привычное, создающее впечатление, что все ровно так, как оно и должно быть.       «Люблю я его, что ли? Походу, все-таки да…» — Челябинск расслабленно выдохнул, закрыл глаза и уснул вновь, находясь в невероятном блаженстве, теперь позволяя себе испытывать нечто, до этого не осязаемое им.       Определился.       Понял.       Неужели.

***

      Только вот понять и открыться — это разные вещи. Хоть даже и известно об Ураловской любви к Юре, но Татищеву все равно… страшно? Наверно, тут больше подходит слово «стремно». Он бы вообще сказал: «Сыкотно».       Утро его встретило пустой кроватью. Узнав, что сейчас полдевятого утра, Челябинск удивился скорому уходу Кости, а уж тем более болевшего Кости. Он быстро собрался и отправился завтракать. На удивление, там он встретил Анюту и Уралова собственной персоной.       — Кать, только думал, где ты. Вспомнишь солнышко — вот и лучик, да? — обычно нахмуренный, Челябинск тепло улыбался.       — Юр, обычно ты другую фразу вспоминаешь… — сказал Костя, допивая свой чай из кружки, подаренной ему Камской на один из дней рождения. Пермь смотрела на Татищева с изумлением, потом и вовсе взяла его под руку и повела из дома, под предлогом прогуляться.       — Ты чё такой? — спросила девушка, тормоша парня.       — Какой?       — Лыбишься во все тридцать два.       — Я всё понял, Ань. Мне. Нравится. Костя. Спасибо тебе, без твоего поджопника я бы только лет через сто допер до всего, — он крепко прижал к себе девушку, обнимая и целуя в макушку. Сначала Пермь опешила, но потом все поняла и стояла, смеясь в его плечо.       — А Костя-то знает об этом?       — Еще нет, — Юра сразу понял, что сейчас ему попадет от девушки. Она отстранилась от него и посмотрела прямо глаза своим пугающим любого орлиным взглядом.       — А с какого перепугу мы кота за одно место тянем? Ну-ка! — она показала кулак и сдвинула бровки.       — Да Анька, как будто это легко сделать!       — Пф, легко, — девушка схватила парня за ворот толстовки и притянула к себе, процедила сквозь зубы. — Сегодня же он должен всё узнать.       — Хорошо, мамка, — закатил глаза.       Друзья отправились обратно. По дороге увидели огромный внедорожник, в который с чемоданами садились Камчатка, Владивосток и Хабаровск. Их провожал Вильгельм (конечно же), Тверь, Нижний Новгород, Сочи и еще пара человек. Ребятам нужно было уезжать пораньше из-за работы. Вася стоял, понурив голову и сжав кулаки. Девушка подошла к нему и поцеловала, оставила розовый след на щеке.       — Пиши мне, прекрасная, — пораженный, сказал он.       — Обязательно, — девушка подмигнула и села в машину.       — Странная парочка. Но красивая, — прошептала Анечка.

***

      Целый день ничего не удавалось Татищеву. Все моменты, по его мнению, были максимально неподходящими. Поэтому он чрезвычайно злился и был максимально напряжен.       — Юр, что-то случилось? — спрашивал растерянно у него Костя, читая книгу.       — Всё замечательно.       «Обосраться как замечательно»       Кстати, удивительно, но Костя чувствовал себя отлично. От вчерашнего нездоровья не осталось ни следа.       Вечером Татищев поставил цель «либо сегодня, либо никогда, блять». Для храбрости за ужином он принял рюмки три водки, ладно что не за раз, и то организм душевно поблагодарит.       Потеряв надежду и усомнившись в себе и своих способностях, Челябинск заходил к себе в комнату. Она была пуста на этот раз, ведь Костя до сих пор на улице. Парень сел к окну, рассматривая звездное небо и в который уже раз удивлялся его неземной красоте. А круглая, полная луна освещала пространство вокруг не хуже солнца. Он не слышал, что в комнату тихо зашли, даже поначалу не заметил, что рядом с ним сели.       — И луна, и звезды так красивы, — прошептал Уралов, наблюдая за Юрой.       — Да. Невероятно, — он оторвал взгляд и посмотрел на друга. «Ну, сейчас!» — Кать, мне надо тебе кое-что сказать.       — И что же это? — по-доброму улыбнувшись, спросил Екатеринбург.       — Или, вернее, я могу это сделать по-другому. Без слов, — Татищев полностью развернулся к парню, сидящему снова в позе лотоса, положил руки на его колени, приблизившись к лицу. Между ними осталось невероятно маленькое расстояние.       — Чудо, ты чего? — почти невозмутимо было произнесено Ураловым. Он замер, даже вроде дышать перестал. Вот что ты, Юрка, с людьми творишь.       А у Юрки где-то в голове застряло это сказанное в его адрес произвище, поэтому серверу нужна была быстрая перезагрузка.       — Ничего, — и молниеносно прильнул к чужим губам, будто мечтал об этом на протяжении всей своей жизни.       Алкоголь не оставлял в его голове мыслей       «Юрий, это неправильно!»       «А что ты делаешь?»       «Ты понимаешь, что с парнем целуешься?»       «Ты вообще хоть что-нибудь понимаешь?»       Они и подобные им сразу улетучивались, не успевая и попасть в разум.       Осталось только желание. Желание целовать и наслаждаться каждым поцелуем. Это и делал Татищев. Его разгоряченные под действием водки и быстрых, искрометных касаний ладони были у лица Кости. Он тем временем уже привык к шершавым обкусанным губам возлюбленного, активно отвечал ему. Парень обхватил талию другого и опустился назад, на один локоть, затем вообще лег на пол. А Татищев прильнул к нему полностью, кажется, даже и не оставил миллиметра промежутка, расположившись на груди Уралова. На несколько мгновений Екатеринбург отстранился ради вопроса:       — Юр, ты уверен?       — На все сто процентов, — и снова вернулся к чужим губам, не желая отступать.

***

Прошло несколько месяцев

      На крыше одного из самых высоких небоскрёбов Челябинска стояло два парня. Один — с волосами разного цвета, в пальто песочной окраски до пола, темных туфлях, другой — с угольными локонами, в спортивной ветровке и брюках классического фасона, кроссовках. Они смотрели на город с высоты.       — Какого хера на это собрание нельзя было прийти в обычных трико?! — возмущался один из них, постоянно отдергивая брюки вниз.       — Да они неудобны, ибо у тебя одни-единственные на полтора века, Юр, — Константин улыбался, наблюдая за возмущениями.       — Так а смысл покупать новые, если я эти надеваю раз в пятилетку?       — Ой, всё, не причитай, — Уралов притянул парня к себе и приобнял за плечи. Широкие полы его пальто развевались по ветру.       — В следующий раз приду как захочу, и мне будет похуй.       — Ага, от Московского втык получишь. К тебе люди впервые в город приехали, собрание тут проводят, хотят посмотреть, что ты сделал за это время. Не причитай, тебе не идет образ бабки-ворчуньи.       — Зачем им видеть это? Как будто восьмое чудо света построил, — Челябинск фирменно закатил глаза и скрестил руки на груди. — А на самом деле просто город начал в порядок приводить. Заебало всё.       — Что именно?       — Смог, выбросы. Они уменьшились благодаря фильтрам и новому оборудованию, поставленным почти на всех заводах. Вот смотри, аж вид чище стал, приятнее, меньше видно, откуда что из труб валит. И воздух… пока полной грудью еще нельзя дышать, но тоже хорош. Вон Миасс, — Глаза Юры загорались пламенем, любовью к городу все больше и больше. Он указал пальцем на главную реку, вялотекущую через город, — пройдет зима — будем очищать. А то травил себя, травил людей, и смысл такой жизни? А вот без тебя я бы не дошел до этого.       — Почему это? — парень слегка испуганно взглянул на Татищева.       — А кто тогда залетел в мою хату и такой: «Юрка, родной!» Если бы не ты, так бы и оставался я там до сих пор гнить, — он вырвался из чужих объятий и повернулся, став лицом к лицу. — Спасибо, в общем-то, Кать, — оставив драматичную паузу, полную благодарности, парень добавил: — И кстати, наши Уральские горы все равно будут покруче Алтайских. Но мне там понравилось. Может, съездим потом снова с Анюткой, отдохнем, к Сибирским парням в гости наведаемся?       А в ответ ему сияла улыбка, прекрасная улыбка. Любимая Ураловская улыбка. И так сияла лишь для Татищева, по-особенному тепло.