Музыка Нового Света

С самого утра, пасмурного, пронизанного холодом, пастор Уотерс был занят делами при церкви, и в который раз ему не удавалось выкроить и часа лишнего, чтобы навестить дом Стерлингов. Больше никто не мог помешать ему сделать это — Томас уехал, и все знали, что поездка затянется надолго. После всех бед, свалившихся на местных за последние полмесяца, это была первая хорошая новость, поднявшая Генри настроение. Второй новостью стал тот факт, что Амелия Стерлинг медленно, но верно поправлялась. Ей уже не грозила лихорадка, и Генри всё порывался прийти, да бесконечные прихожане, погребение у школы Брауна и подготовка к церемонии прощания занимали всё его свободное время. Но он был счастлив от осознания, что спас женщину, которую любил. И она обязательно поправится. А он будет готов, чтобы помочь ей пройти этот последний тяжкий рубеж перед тем, как она обретёт покой и счастье. Оставалось преодолеть несколько шагов для достижения цели. Одним из них был, конечно же, Томас Стерлинг, и у Генри уже зрел определённый план для него, а другим… После работы в палисаднике, под стенами церкви из красного кирпича, пастор подозвал помощника, юного викария, приступившего к своим обязанностям три месяца назад, и они вместе занялись внутренним убранством, которое нужно было подготовить к завтрашней службе. Как раз в этот час в церкви появился посетитель. Мужчина служил у миссис Элизабет Аллен, и прибыл, чтобы как можно скорее привезти Генри в её резиденцию. Запыхавшийся и раскрасневшийся, рассыпаясь в извинениях перед Божьим слугой, лакей Алленов на вопрос о том, откуда взялась такая срочность, еле пролепетал: — Этой ночью беда случилась, преподобный! Уж незнамо, каким образом, но хозяйка отравилась! Щёлок выпила вместо лекарства! На бледном лице молодого пастора мелькнул неподдельный испуг. От волнения даже дыхание сбилось ненадолго. Он машинально перекрестился, прошептав: — И что же… миссис Аллен предстала… Лакей покачал головой. — Нет, нет, ваше преподобие! Господь уберёг, слава Ему! Но вы подите всё равно, ибо плохо ей. Она всё на постели лежала, а как очнулась — за крест давай хвататься. Решили, мол, что духовника зовёт. — Тогда едем скорее! Дела Генри оставил на викария, и через несколько минут коляска, ожидавшая у церкви, тронулась в путь. Добрались они быстро, и уже у самых ворот пастора ожидала прислуга, которая и проводила его в хозяйскую спальню. Пожилая домоправительница ещё раз бегло рассказала ему о случившемся перед тем, как Генри вошёл в комнаты. Элизабет Аллен лежала с левой стороны широкой кровати, такая же бледная, как и постельное бельё; тут же около неё дежурила молодая сиделка в чёрных платье и чепце; руки хозяйки лежали поверх одеяла, и солнечные лучи, пробившиеся, наконец, сквозь тучи, отражались на золоте нескольких колец на пальцах женщины. Генри сделал пару шагов ближе, взглянул в лицо пострадавшей и отметил, насколько сильно оно осунулось, а тонкие губы, обычно яркие, подкрашенные, были иссушенными и едва различимыми. Она медленно открыла глаза, поддетые пеленой, и пастор слегка поклонился, затем перебросился парой слов с сиделкой. — Спасибо, что пришли, святой отец! — прошептала она, коснувшись его протянутой руки. — Ох, несчастье какое! И как внезапно оно нас настигло! — А мистер Аллен? Он уже знает? — Да, он прибудет вечером. Генри искоса посмотрел на больную. Взгляды их пересеклись, хоть ему этого и не хотелось. В его глазах она стала ещё мельче, ещё незначительнее, чем прежде. Что и говорить, сочувствия он к ней не испытывал. А она всё продолжала пялиться на него, изредка щурясь, шевеля бровями. Пастор хотел было к ней обратиться, однако сиделка опередила его, произнеся всё так же шёпотом: — Вы не старайтесь что-то спрашивать у мадам, преподобный! Она не ответит, просто не сможет. — Так она говорить теперь не в состоянии, да? — О, да! Семейный доктор приехал быстро, однако… После осмотра он выглядел весьма озабоченно. Ему не потребовалось много времени, чтобы осмотреть ротовую полость и… — женщина понуро покачала головой. — Нет такого лекарства, чтобы излечить это. Бедная миссис Аллен! Надо же, мелькнула мысль в голове у Генри. Главная сплетница в округе, любительница прикрикнуть лишний раз на прислугу, и теперь осталась без голоса. Он скривил губы, якобы в недовольстве. На самом же деле, так легче было скрыть ухмылку. Но злорадствовать больше ему просто было некогда. Утешив, как мог, слезливую женщину, Генри попросил оставить его с хозяйкой наедине на несколько минут, чтобы он мог помолиться рядом с ней в тишине. Сиделка и домоправительница вышли, а он уселся на табурет возле постели. Пропустив сквозь пальцы длинную чёлку и откинув её назад изящный движением, он упёрся локтями в колени и сложил ладони вместе, как бы приготовившись к молитве. Поначалу он лишь наблюдал: уставившись своим тяжёлым взглядом карих глаз на женщину, которую презирал, Генри смотрел, как она безмолвно пыталась разлепить сухие губы, словно желая что-то сказать, но не могла. Её глаза с густыми длинными ресницами, много лет назад наверняка привлекавшими десятки кавалеров, вперились в священника так настырно, так пугающе, что любой другой, возможно, впечатлительный, склонный к боязни сглаза человек мог бы дрогнуть под столь явным напором невыраженных чувств. Но только не Генри Уотерс. Он умел воевать без слов, и с радостью принял этот бой тоже. — И Он взял на Себя мои немощи и понёс мои болезни… — произнёс Генри вслух, заметив, как Элизабет Аллен начала шевелить пальцами правой руки. — Он изъявлен был за грехи мои и мучим за беззакония мои, наказание мира нашего было на Нём, и ранами Его мы исцелились… Благо, он всё ещё смотрел ей в лицо и прекрасно видел, как менялось его мертвенное выражение. Внутри этого тела, похожего на труп, ещё кипела жизнь, но снаружи холодная отвратительная оболочка не умела выразить всего того, к чему стремилась душа. Лицо Элизабет Аллен едва заметно исказилось от презрения, и глаза могли бы метать молнии, не будь они такими усталыми, и Генри знал это. Он спрятал свою улыбку за ладонями. Слегка склонил голову и подался телом вперёд. — Как больно видеть вас в таком состоянии, моя дорогая, — сказал он саркастично, с поддельной озабоченностью. — Однако вы всё ещё живы. Божьей ли милостью? А, может, чьей-то ещё? Из чуть приоткрытого тонкого рта женщины вырвался бессвязный вздох, затем она с силой сжала в пальцах покрывало. В той самой руке, что была ближе всего к Генри. Он снова улыбнулся и выпрямил, наконец, спину. — Я же говорил вам, миссис Аллен, — пастор накрыл холодную руку своей ладонью, — жизнь наша совершенно непредсказуема. Да не оставит вас Господь. Прощайте! Церемонно осенив её крестом, он поднялся и в почтении склонил голову. Как раз в это время постучали в дверь, и домоправительница принесла поднос с чаем. Генри вежливо отказался, сославшись на занятость в церкви и завтрашнюю церемонию прощания. Он с деланной заботой наказал прислуге ухаживать за миссис Аллен и внимательнее следить за тем, что она пьёт. На пороге комнаты он быстро обернулся, чтобы в последний раз посмотреть на неё, всё ещё живую, но уже не живущую. Хмыкнув себе под нос, Генри поправил сутану и вышел в коридор. У привратника, держащего пост у главного входа в резиденцию, он поинтересовался, куда девалась местная служанка по имени Садира. — Так ведь мы её сами отыскать не может, ваше преподобие! — с горечью ответил мужчина, подав ему шляпу. — Как миссис Аллен отравилась, мы её и не видели. — А что же другие негры говорят? Неужели никто не знает, что случилось? — Говорят, будто не знают! Вещички её все на месте, а самой девицы и след простыл. Вот приедет мистер Аллен, начнётся расследование. — А что, есть подозрения насчёт Садиры? — Генри нахмурил брови. — А как не быть, ваше преподобие? Всем известно, как хозяйка её изводила. Ежедневно колотила и ругала. Вдруг девчонка не выдержала, ну и вот… Мужчина провёл пальцем у своего горла и, тут же перекрестившись, рассыпался в извинениях. Генри кивнул и пожелал ему напоследок доброго дня. Выйдя за ограду на свежий воздух, он с удовольствием вдохнул полной грудью. В этом доме ему всегда было тяжело дышать. Дождь прекратился, и, несмотря на холод и сырость, чертовски приятно было окунуться в запахи влажной травы и сена. — Умница, Садира, — прошептал пастор Уотерс по дороге к повозке. Сапоги увязали в грязи, но ему было всё равно. Впереди ожидало ещё много дел, но он не беспокоился об этом. Он успешно справился с одной напастью, справится теперь и с множеством других.

***

Амелия проснулась очень рано, то ли от шума из кухни, то ли от холодка по спине из-за сквозняка. Она медленно, ещё не полностью придя в себя, уселась с краю постели и какое-то время просто смотрела в окно, как колыхалась над ним бежевая занавеска. Видимо, ночью створка приоткрылась, и сейчас в комнате было свежо. «Месяц будет холодным, — подумала Амелия вдруг. Совершенно пустая мысль, которая её ничуть не взволновала. — Какое жестокое было лето…» Поднявшись и умывшись ледяной водой из кувшинчика у кровати, она прошла в кухню, где Магдалена была занята готовкой, оттого и шумела с утра пораньше. Воспитанницу она заметила не сразу, так как Амелия босиком приблизилась к ней очень тихо. — Ах! Моя милая! — вздрогнула Магда от неожиданности, когда рыжие завитки коснулись её плеча. — Зачем ты поднялась? Тебе нужно отдыхать… Но Амелия стояла неподвижно, обнимая её, вдыхая её запах — постиранная совсем недавно шаль приятно пахла мылом, а ещё аромат свежей зелени, исходивший от рук бонны — от такого не хотелось отворачивать лицо. Магдалена так и застыла с поварёшкой в одной руке и с пучком лаврового листа в другой. — Что такое, дорогая? Что с тобой? — растерялась женщина. Амелия, наконец, выпрямилась, отпустила её и, протянув руку, убрала выбившийся из высокой причёски бонны локон ей за ухо. Магдалена обеспокоенно забормотала какие-то глупости, пока воспитанница рассматривала её лицо так, словно впервые видела. Затем на губах Амелии мелькнула улыбка, впервые с тех пор, как её вернули назад после похищения. Она всё ещё привлекательная и вовсе не старая, хоть порой заговаривается и обзывает себя старухой, размышляла Амелия обыденно, с каплей горечи. А ведь ей всего сорок пять! Эта женщина могла бы отыскать своё счастье, в Боге или семье, неважно, но вот, она приговорена с молодых лет приглядывать за сумасшедшей девицей, у которой на роду написано лишь страдать. «Это я с нею сделала, — подумала Амелия и убрала ладонь от мягкой щеки Магды. — Если бы не я, она могла быть счастлива». — Прости меня… — прошептала она, отведя глаза в сторону. Магдалена совсем разволновалась и обрушилась на воспитанницу с нежными объятиями и расспросами, но та лишь отмахнулась и возвратилась в комнату, попросив оставить её ненадолго одну. И бонна послушалась, хоть и с тяжёлым сердцем. Амелия тем временем прибрала постель. Затем уселась у зеркала, чего не делала уже… чёрт его знает, сколько дней! А может, и много недель она уже не смотрела на себя и не прихорашивалась. И вот она не без труда причесалась, распутав все колтуны после долгого сна, заплела волосы до середины длины в косу и откинула их за плечо. Затем Амелия покопалась немного в сундуке и отыскала, наконец, последний дорогой наряд, оставшийся у неё ещё со времени высадки на берегах в Новом Свете. На нижнюю рубашку она надела белое платье из шёлка с узорами, некогда яркими, теперь же вышитые на ткани цветы выгорели и были едва заметны. Поверх светло серого лифа Амелия повязала того же цвета кружевное фишю и только потом оглядела себя в зеркале ещё раз. Из приличной обуви у неё остались французские туфли, подаренные мужем года два назад. Амелия мотнула головой, чтобы отогнать непрошеные мысли о Томасе. Только не теперь. Его образу не было места там, куда она направлялась, он не должен помешать ей. Увы, выйти из дома незамеченной, разумеется, всё равно не удалось. Магдалена, заслышав скрип двери и порыв ветра, мигом нагнала Амелию на дорожке ещё до ограды и поймала за руку. — Ну куда же ты, неугомонное дитя?! — Ты и сама знаешь, куда. — Не ходи! Я умоляю тебя, не ходи туда! — Магдалена попыталась преградить ей путь, но девушка вывернулась, отвернувшись к калитке. — Этот кошмар случился и прошёл! Он уже в прошлом, позволь ему просто исчезнуть и не мучай себя… У калитки Амелия всё же обернулась. Не было больше рассеянного, охваченного лихорадкой взгляда. Какой она была, когда Томас уехал, какой вернулась из плена и после нескольких дней на грани жизни и смерти — не было уже той Амелии Стерлинг. Большие малахитовые глаза смотрели ясно, сурово и непреклонно. Из-за этого взгляда Магдалене захотелось перекреститься и спрятаться. Кажется, она догадалась, наконец, что это и была точка невозврата. Её маленькая девочка в ней больше не нуждалась. — Не мешай мне, Магда, — произнесла Амелия. — Отныне никогда не мешай мне. Но прежде, чем выйти за ограду, она вдруг замерла, и бедная бонна, уже готовая разрыдаться, увидела, как Амелия взглянула на свою левую руку, на раскрытую ладонь, и произнесла вслух упавшим голосом: — Этот ожог всё ещё болит. Такая рана не затянется, не исчезнет… А ты говоришь мне отпустить? И лишь тогда она затворила за собой калитку, поправила фишю на шее и пошла по обочине дороги в поселение. Магдалена следила за тонкой фигурой в белом платье, пока та не скрылась в утреннем тумане, затем краешком передника утёрла глаза и губы. Она вернулась к своим домашним делам совсем разбитая, но смирившаяся. Амелия чуть ускорила шаг и свернула с дороги в поле, на короткую тропу, которая вела на территорию церкви. Отсюда, из прохладной низины, если осмотреться, подняв глаза, можно увидеть волнообразные линии дикого леса, прячущегося в туманной дымке на северо-западе; две или три тропы, белесыми полосами виднеющиеся на зелёных холмах, уходящие высоко между кустарниками. Тяжёлые тучи над ними соприкасаются с пиками хвойных деревьев, и кажется, что по этим тропам можно дойти до самого горизонта, до светлой полоски неба. Весь путь до церкви Амелия наблюдала это мистическое завораживающее зрелище, естественное и привычное, но волнующее ещё и потому, что туман этот напомнил ей о доме, о Хайленд и Гебридах… Где ледяные озёра отражали, как в зеркале, горные пики, словно воплощая в жизнь древние философские истины: то, что наверху, аналогично тому, что внизу; где олуши с разноцветными перьями ныряли на берегах острова Гаррис, а тупики прятали своих птенцов в земляных норах; где в густых травах у камней Калланиш трудился рыжий моховой шмель, и крачки ловко таскали рыбу в гавани Сторновей… Амелия как под гипнозом дошла до ступеней церкви, всю дорогу перед её взором мелькали, словно в картинках, далёкие шотландские берега… А очнулась она уже у самых дверей. И первым, что она услышала, был громкий голос пастора Уотерса, чья проповедь прерывалась иногда глухим женским рыданием. — Я человек, испытавший горе от жезла гнева Его, — прозвучало из-за дубовых створок, когда Амелия коснулась их ладонями. — Он повёл меня и ввёл во тьму, а не во свет… Скрип дверных петель, её шаркающий шаг в пространство, наполненное запахами ладана с маслом мирры, и мгновенно наступившая тишина — для Амелии и минуты не прошло с этими обыденными действиями. Со стороны же, для других показалось, словно рухнула крыша здания, настолько неожиданным стало её появление. Прихожане в это утро занимали все церковные скамьи, даже стоячие места под окнами были заняты, и, как только Амелия вошла, десятки голов обернулись к ней, десятки пар глаз с удивлением воззрились на неё. Пастор Уотерс стоял у кафедры с томиком потрёпанной Библии, и если бы кто-то взглянул на него в этот момент, то встретил бы поражённый взгляд, бледность его лица и несвойственную ему полнейшую растерянность. Его руки опустились, и он едва не выронил книгу, наблюдая, как Амелия Стерлинг, совершенно не обращая внимания на толпу, глазевшую в её сторону и уже шепчущуюся, медленно прошла по коридору между скамейками. Под кафедрой, на нескольких стульях, поставленных в ряд, покоились свежие венки и две памятные таблички с именами всех детей и учителя Брауна, погибших 24 июля в школе. Девушка остановилась тут же, встала на колени, затем склонила голову и сложила руки в молитве, коснувшись пальцами подбородка. — Богохульство какое! — послышался где-то с задней скамьи гневный шёпот пожилой леди. — С непокрытой головой впёрлась прямо посреди проповеди! За этим шёпотом последовал второй, третий, и ещё несколько голосов возмущённо наперебой стали бранить Амелию, насколько, конечно, позволяло святое место. А её, казалось, это вовсе не трогало. Она просто молилась, пока позади бурлило недовольство, а преподобный Уотерс пытался взять себя в руки. И вдруг Амелия поднялась, и с этим её движением вновь повисла тишина, как по некоему необъяснимому волшебству. То, что она произнесла после, смог расслышать лишь пастор, стоявший ближе всего к ней. — Я помогу вам, милые, — произнесла девушка уверенным тоном, не отрывая взгляда от имён на табличках. — Я спасу вас. Я знаю, как вас спасти. Она обернулась и так предстала перед прихожанами. Прекрасное бледное видение в белом платье, жизнь в котором ясно пылала лишь через её зелёные глаза. Этим завораживающим взглядом, внезапно приковавшим к ней большинство впечатлительных прихожан, Амелия оглядела всю толпу. Затем ненадолго задержалась на первых рядах. Здесь сидели безутешные родители. А рыдания, которые она расслышала ещё за дверьми, принадлежали матерям Джорджа Данстана и Рут Харт. Раскрасневшиеся опухшие глаза женщин говорили за них, горе отпечаталось на их лицах, и вряд ли когда уже его возможно будет стереть. В полнейшей тишине Амелия подошла к одной из них. Генри Уотерс не видел её лицо, лишь то, как она с нежностью взяла миссис Харт за руку, затем что-то очень тихо произнесла. Услышав это, матушка погибшей Рут не сдержалась и снова заплакала, спрятав лицо за платком. Её супруг, растерянный и бледный, как полотно, крепко обнял женщину, прижав к своей груди. Странная, абсолютно ненормальная картина, противоречащая всяким духовным нормам, закончилась так же неожиданно, как и началась. Амелия Стерлинг развернулась и направилась назад, к выходу. Она шла по коридору, расправив плечи, и её рыжая коса качалась в такт размеренным шагам. Те, кто мог рассмотреть её лицо напоследок, готовы были поклясться потом, что не видели прежде истинно блаженных при жизни… до того мгновения. Лишь снаружи она справилась с сумасшедшим давлением в груди. Страх, смешавшийся с болью, и волнение из-за всех тех людей и их шёпота чуть не лишили её чувств. Свежий прохладный воздух наполнил лёгкие, и Амелия, едва не спотыкаясь, спустилась с лестницы, затем ухватилась за ближайший высокий камень. То, что это была чья-то могильная плита, ей и в голову не пришло. Амелия отдышалась и немного успокоилась. Генри Уотерс возник рядом так внезапно, что она вздрогнула. Его горячая ладонь легла ей на плечо. Преподобный тут же спросил: — Что с вами, Амелия? Вам плохо? Она покачала головой и обернулась к нему. — Зачем вы это сделали? Вам стоило остаться дома, отдыхать и набираться сил… — Не могу я отдыхать. И сил у меня уже предостаточно, — ответила она, упрямо глядя ему в глаза. — Вы и сами это знаете. Он слегка нахмурился, и она невольно подумала, что суровость шла его образу куда больше, чем улыбка. Словно он был рождён для того, чтобы хмуриться. И всё же, несмотря на эти мысли, ей бы очень хотелось ошибаться. — Я так и не успела вас поблагодарить, святой отец. За всё, что вы для меня сделали. Вы спасли мою жалкую жизнь. Дали мне второй шанс. — Не говорите так! Да и не моя это заслуга… — Я знаю не только о вас, — она машинально улыбнулась, смутно вспомнив обрывки того дня, когда сенека вытащили её из-под скалы. — Я уже начинаю понемногу вытягивать из памяти забытые сцены… Но я прекрасно помню ужас, которому стала свидетелем на том озере. — Амелия! Если вам нужна помощь, если только вам понадобится рука… Она улыбнулась, а он вздохнул так, будто её милая реакция дала некий эффект. — Зачем вы так добры ко мне? — спросила она, наконец. Он промолчал, никакими эмоциями себя не выдав. Однако упрямо и смело не отводил от неё глаз. Генри Уотерс взял её под локоть, сжимая лишь немного, но не успела она как-то отреагировать, он уже отпустил. Прикосновение его горячих длинных пальцев какое-то время ещё ощущалось даже сквозь ткань рукава. — Вы не обязаны бороться в одиночку, Амелия, — произнёс пастор. — Вот и всё, что я хочу сказать. Вы знаете, где отыскать меня. Просто встретимся у церкви. — Даже если все ваши прихожане преградят мне путь и назовут сумасшедшей? Он и рта раскрыть не успел, чтобы возразить, как она сделала шаг назад. Ей и не нужно, чтобы он говорил, слова просто ни к чему. Ответ и так был уже известен. — Простите, что прервала церемонию, преподобный, — сказала она с лёгкой улыбкой на губах. — Мне пора. Есть ещё дело, которое я никак не могу оставить без внимания. — Тогда позвольте вам помочь… — Возможно, — кивнула она. — Теперь всё возможно. Доброго дня. И она ушла, оставив его одного возле чьей-то могилы. Амелия не обернулась, поэтому не знала, долго ли пастор Уотерс провожал её взглядом. На удивление на душе у неё было легко. Тучи всё так же тяжко нависали на горизонте, когда она дошла до хижины местной врачевательницы-полукровки. Старуха с удивительной для соседей ловкостью обитала то в лесу, то в поселении, и ни животные, ни индейцы, либо какие другие враги её не трогали. Словно сама беда сторонилась её чёрного ведьмовского взгляда. Амелии долго пришлось колотить по двери, пока ей, наконец, не отворили. Но не старуха, а Мегера. Растрёпанная и полусонная, бывшая пиратка будто не сразу узнала Амелию. А потом, прищёлкнув языком, хрипло произнесла: — Ну-ка! Гляньте-ка сюда! Какие люди! Неужто соскучилась, ваше благородие? — Мне нужно видеть хозяйку. Сейчас же. Раз уж гостья никак не отреагировала на саркастический выпад, Мегера одарила её лукавым взглядом, оценив и холёное белое платье, и упрямый настрой Амелии. Затем всё-таки приоткрыла дверь, и девушка вошла в дом, где блуждали тени, а духи говорили через порывы ветра.