Музыка Нового Света

Джон подозревал, что эта поминальная служба дастся его сестре тяжело. Поначалу он вообще не хотел, чтобы она шла в церковь, учитывая её состояние, однако, чуть поразмыслив, решил, что сидеть взаперти ещё хоть день будет ничуть не лучше. Амелия и так провела в доме, в тёмной комнате с закрытыми ставнями, почти пять дней, и Магдалена готова уже была на стены лезть, лишь бы добиться от несчастной хоть каких-то слов, каких-то действий. Когда Амелия стала сама собираться на поминальную службу, Джон не стал её отговаривать. Она почти не ела, мало пила, всё время молчала и казалась такой тоненькой и бледной, что младший брат невольно думал о смерти. Но она была жива. Она дышала и сверкала своими малахитовыми глазами при каждом взгляде то на него, то на бонну. Это был острый, лихорадочный взгляд, и вот он точно не принадлежал покойнику. Магдалена настояла, чтобы никаких соседей с их песнопениями и сочувственными речами в доме и возле него не было. Всё должно было пройти в церкви с лёгкой руки пастора Уотерса, о чём он сам ей пообещал. Все желающие отдать дань уважения мистеру Стерлингу могут прийти в Божий храм в первое воскресенье октября. И Джон ничуть не удивился, когда на подходе к церкви увидел толпу из сотни человек, а то и больше. Многих он знал ещё со времени путешествий, и все они хотели помянуть человека, которого знали когда-то под именем Диомар. Господин Франклин, разумеется, не смог прибыть, несмотря на изъявленное желание почтить память такого храброго человека, как Стерлинг. И он, и губернатор Виргинии Джеффри Амхерст вместе с Анри Буке прислали трогательные письма вдове, к которым Амелия даже не прикоснулась за эти несколько дней. И Джону лишь оставалось с тревожным чувством ожидать, что станет с сестрой дальше. Первые октябрьские дни были холодные, серые. Магдалена всё опасалась, как бы и без того ослабевшая Амелия не подхватила простуду, но она держалась, и в церковь вошла твёрдым шагом, держась за локоть брата. Проповедь началась, как только толпа прихожан стихла. Всем места не хватило, поэтому были открыты двери и окна для оставшихся снаружи, так что при всём желании Джон мог видеть практически всех. Речь пастора его не интересовала, он едва его слушал. Для него главным было, чтобы Амелия спокойно выдержала эти часы и вернулась домой. А ещё он изредка крутил головой, выискивая глазами Мегеру, которую не видел со дня приезда Гладуина с новостью о гибели Томаса. Они в тот вечер все собрались в таверне, и подполковник ещё раз объявил о смерти Стерлинга, Альварадо и других британских солдат. Джон тогда с ужасом посмотрел на Мегеру, потому что она выкрикнула громкое ругательство и со злости разбила кружку о пол. Все присутствующие обратили взоры на неё. А бывшая пиратка, чьи большие карие глаза увлажнились и покраснели, закричала, что всё это было ложью. Завязалась словесная потасовка, в которой Гладуин, как мог, убеждал её, но Мегера не собиралась сдаваться. В конце концов она опрокинула один из столов и умчалась прочь. Лишь потом Джон узнал, что она уехала к Халсторну, которого выхаживали в церкви Святого Луки при форте Лоудон. Конечно, Халсторн не мог сейчас быть здесь, поскольку при побеге его ранили, и та стрела, попавшая ему в спину, вызвала какую-то инфекцию, из-за чего мужчина вот уже несколько дней лежал с лихорадкой. Однако Джон всё равно инстинктивно поискал его глазами. Его и Мегеру. Вот один из двух оставшийся в живых братьев Лионелл утирал краем рукава глаза, чтобы никто не заметил его скупую слезу; вот старый кожевник мистер Барнс с супругой и двумя дочерьми склонил голову и бормотал молитву; вот Дженни с сыном и новоявленным супругом сидела в третьем ряду скамеек и тихонько плакала, глядя на преподобного у трибуны; вот тут же Эдгар Олаффсон рядом с ещё двумя моряками — бедняги выглядели так, словно не просыхали уже неделю… Но Мегеры здесь не было, и осознание этого почему-то очень обидело Джона. Амелия всё ещё сидела рядом с ним, глядя перед собой, не на пастора, и её пустой взгляд и такое же ничего не выражающее лицо говорили о том, что она сейчас находилась где-то далеко. Ей было всё равно, о чём вещал церковник, какими взглядами её одаривали соседи, и что Магдалена по правую руку от неё была бледна, как смерть, и такая уставшая и измождённая, что даже смотреть больно. Джон сглотнул горький ком с горле, и теперь уже его глаза наполнились слезами. Всё кануло в бездну. Амелия никогда не смирится со смертью Томаса, и если он, как брат и единственная её сильная опора, не сможет находиться рядом круглые сутки, то… Он даже подумать о возможных вариантах боялся. Внешне молодой человек оставался спокоен, но его душу разрывало от боли и тоски. Он крепче сжал руку сестры в своей, когда пастор Уотерс благоговейно произнёс: — Глумятся надо мной сидящие рядом со мной, очи мои пред Богом слёзы льют! Но да будет Он посредником между человеком и Богом, между смертным и ближним его! Ведь остались мне считанные годы, и уйду туда, откуда нет возврата.. Его речь звучала уверенно, а голос почти грозно. Тяжёлый взгляд карих глаз словно буравил толпу, так что не удивительно было видеть, как трепетали перед ним самые преданные прихожане. Джон тогда покосился на Магду — женщина низко склонила голову, уткнувшись губами в сцепленные пальцы, и зажмурилась, пребывая в своей собственной молитве. — Не плачьте о бессмертной душе, ибо она пребывает в мире. Не плачьте по тленному телу, ибо оно обречено истлеть, но дух его… Дух его возродится! Не рыдайте по нему, не взывайте к нему с тревогой на душе! Ищущему славы, чести и бессмертия воздастся, ведь он так любил жизнь… В этот момент призыв в тоне пастора будто оборвался — как капля дождя срывается с кончика листа — и Джон, подняв к нему глаза, заметил, что Уотерс смотрел прямо на них с Амелией. От этого пронизывающего взгляда ему стало не по себе. — А жизнь всегда призывает тех, кто её любит. И так, победивший в смерти, он будет жить вечно. Аминь! До этого проповедник ещё много чего наговорил о Томасе, предостаточно впечатляющих и превозносящих его память слов, но Джон ни единому не поверил. Он нутром чувствовал неискренность, хотя стоило отдать Уотерсу должное — на остальных проповедь произвела хорошее впечатление. Им-то было всё равно, что церковник совсем не знал Стерлинга и понятия не имел, как тот жил, о чём мечтал и с каким грузом на сердце покинул этот мир. Когда проповедь закончилась, многие из бывшей колонии Стерлинга пожелали выразить сочувствие Амелии, но она и бровью не повела. Просто отвернулась и уставилась в окно, поэтому Джону пришлось пожимать кому-то руки да поддакивать словам скорби. Пока проповедник разговаривал о чём-то с Магдаленой, а большинство прихожан уже покинули церковь, молодой человек решился увести сестру домой. Ему показалось, что ей стало хуже — Амелия то и дело нервно дёргала рукав шерстяного платья и кусала губы. Джон вывел её через узкую дверцу напротив исповедальни, пока Уотерс не увязался за ними, а Джону очень не хотелось с ним любезничать. Отсюда тропа вела через церковный двор и обмельчавший ручей по мосту, на котором парень собирался подождать Магду. Не успел он с сестрой и шагу на переправе сделать, как вдруг позади раздался громкий возглас: — А вот и наша птичка! Они обернулись и увидели Мегеру, стоявшую под деревом у обочины. Скрестив руки под грудью, она с ухмылкой глядела на Амелию, и в её темном взгляде читалось пренебрежение. Присмотревшись, Джон заметил, что бывшая пиратка одета в дальнюю дорогу с походной сумкой через плечо. Но парень ни слова не успел сказать, как женщина внезапно вынула из-за пояса свой кинжал и швырнула его под ноги обомлевшей Амелии. Лезвие глубоко вошло во влажную после дождя землю, а Джону пришлось отскочить на пару шагов прочь, поскольку острие могло вонзиться в опасной близости от его ноги. — Ты с ума сошла?! — закричал он. — Ты что такое творишь? Но Мегера на него даже не взглянула. С поразительной ловкостью она отпрянула от ствола дерева, ринулась вперёд и подобрала кинжал с земли. Джон и глазом моргнуть не успел, а она уже направила лезвие в сторону его сестры. — Ну вот, ты похоронила ещё одного, — произнесла Мегера таким ядовитым тоном, что Джона невольно прошиб холодный пот. — Как тебе это нравится? Просто ещё одна загубленная жизнь, через которую ты переступишь и пойдёшь дальше. Помнишь Клейтона? А Жеана? А как насчёт того бедняги, сына вождя катоба, а? Один за другим! Один за другим — а тебе всё мало! То, в какой опасной близости она оказалась к его сестре и как держала пресловутый кинжал, заставило Джона лихорадочно оценить ситуацию. Вокруг никого, ведь они ушли задней тропой, а у него при себе не было никакого оружия. Он попытался было двинуться вперёд, но и тут Мегера заметила. Она махнула рукой в его сторону, так что лезвие рассекло воздух перед его грудью с противным свистом, и процедила сквозь зубы: — А ну, стоять на месте, иначе тебе тоже достанется! — Что ты такое говоришь, Мегера? Ты в своём уме?! — Ох, дружочек, я-то как раз в своём уме, в отличие от твоей проклятой сестрицы! Джон хотел сделать шаг в сторону, но Мегера прищёлкнула языком и дёрнула рукой с клинком, поэтому пришлось ему замереть. — Послушай меня! Никто из нас в этом не виноват! Мы все их любили, ясно? И я не хуже тебя знаю, каково это, когда теряешь близкого человека, но, Мегера, ты просто в отчаянии… — Закрой-ка ты свой ротик, если не собираешься говорить ничего толкового, пустозвон! Она сплюнула на землю прямо ему под ноги, затем обернулась к Амелии, вцепившейся обеими руками в свои юбки. Джон не мог приблизиться незаметно, чтобы заслонить сестру собой, бывшая пиратка всё равно оказалась бы быстрее, и пришлось ему повиноваться. Поначалу Мегера просто буравила Амелию взглядом, не говоря ни слова. Затем, наконец, когда стал накрапывать мелкий дождь, склонила голову и мрачно произнесла: — Я с самого начала жалела тебя. Была на твоей стороне и считала, что он хотел лишь наиграться с тобой, затем бросить, и это было бы жестоко. Но на самом деле жестокой всегда была ты. Как только ты ступила на корабль, все беды мира обрушились на нас! До твоего появления мы преуспевали, мы были одной командой, неуловимыми и ловкими! А он был хладнокровным, мудрым, одним из самых сильных людей, каких я когда-либо знала! Прервавшись, Мегера скривила губы, затем опустила кинжал. Джон лишь заметил, с какой силой вздулись вены на её руке, сжимавшей оружие. Что же до Амелии, её лицо оставалось таким же бледным, только глаза расширились то ли от страха, то ли от осознания той грязи, которую бывшая подруга выливала на неё. — Когда все вокруг шептались, я сочувствовала тебе. Они называли тебя ведьмой, а я не верила. — Мегера посмотрела на неё с отвращением, как смотрела бы на гадюку у своих ног. — Но теперь я увидела, хоть и поздно, на что ты способна. — Я прошу тебя, прекрати! — рявкнул Джон, но она не обратила внимания. — Ты всё разрушила! Всё, что у нас было! Стоит мне только подумать, каких бед удалось бы избежать, не будь тебя с нами… Сколько жизней удалось бы спасти… Мне хочется придушить тебя собственными руками, хочется увидеть, как ты корчишься от боли, но даже это не принесёт мне удовлетворения, потому что ту боль, которую ты принесла всем нам, нельзя измерить ничем! Резким рывком Джон сорвался с места и оттолкнул Мегеру, желая вцепиться ей в руку, но она увернулась. Парень встал перед сестрой, ожидая, что Мегера ударит в ответ, но она вдруг попятилась от них обоих прочь. И пусть она низко опустила голову, Джон всё же заметил на её раскрасневшемся лице слёзы. Мегера плакала. — Ты забрала лучшее, что было в моей жалкой жизни. Всех, кто был мне дорог, — произнесла она дрожащим голосом; такой Джон её ещё никогда не видел. — Ты проклята, тупая идиотка, и этому не будет конца, потому что ты продолжишь приносить жертвы ради собственной выгоды! Ты пошла к той ведьме, и она предупредила, что будут последствия! А ты не послушалась! Ты всё сделала по-своему! Ты его убила! — Прекрати… — прошипел Джон, а потом закричал. — Прекрати! Заткнись! Заткнись! Хоть он и повысил голос ей наперевес, едва не охрипнув от гнева и обиды, Мегера продолжала всё тем же хладнокровным тоном, даже не стараясь его перекричать. Словно прекрасно понимая, что он даже не попытается напасть. А потом, когда она обратилась к нему, Джон заставил себя встретить её безжалостный взгляд стойко, не отводя глаз. — Она и тебя уничтожит, парень. Она делала так со всеми, неужели не понятно? Беги от неё подальше. Так далеко, чтобы это проклятье тебя не достало… — Убирайтесь отсюда! Прочь! Все трое обернулись на злой низкий голос. Генри Уотерс стоял посреди тропы, словно демон в чёрных одеждах на фоне тёмного леса. Мегера тут же вернула себе былое хладнокровие, спрятавшись со своим горем за дерзкой усмешкой. Она оглядела каждого, кивая каким-то собственным мыслям, затем вернула кинжал в ножны и, развернувшись, бросилась в темноту леса. Какой-то странный инстинктивный порыв едва не заставил Джона ринуться за ней. Вот он уже сделал шаг в сторону, но затем услышал горький вздох за спиной. Обернувшись, он увидел, как Амелия схватилась за голову и пошатнулась. Чепец едва держался на её голове, и вот-вот мог слететь с собранных в тугой пучок рыжих волос. Джон подхватил её под руки, тут же внезапно рядом оказался пастор Уотерс. Собственническим жестом он взял ослабевшую Амелию на руки, словно она ничего не весила, а Джон и слова возмущения произнести не успел. К нему уже подскочила обеспокоенная Магдалена, и молодой человек сдержал фразу, готовую сорваться с губ. Он ощущал себя бесполезным, жалким и ничтожным, и мысленно проклинал весь белый свет по дороге домой, глядя в широкую спину человека, которого не желал видеть рядом с сестрой ни секундой более. Жестокие слова Мегеры ещё долго грызли его изнутри. И худшим из всего было ощущение растущих сомнений. Их зерно, которое она заронила в его душе, рано или поздно могло принести свои плоды. Этого Джон боялся даже больше смерти.

***

Как бывало и в прежние времена, всякая трагедия, какой бы глубокий след она ни оставила в обществе, имела свои сроки поминания, и вот, уже к середине октября, когда урожай был собран, и жители провинций готовились к холодам, большинство просто смирились с произошедшим. Гибель мистера Брауна и детей тоже осталась где-то позади. Терзались только родители, ежедневно напоминая себе не ставить лишние тарелки на обеденный стол. Все молитвы были произнесены, все грехи были замолены. Джон дорабатывал последние дни на лесопилке, параллельно обучаясь у плотника, чтобы зимой было, чем заняться. На компенсацию, предоставленную на имя вдовы Стерлинга, он приобрёл корову и пару свиней, отремонтировал хлев и печь в доме, так что за благополучие после наступления холодов можно было не волноваться. Так или иначе, всё вращалось вокруг Амелии и её апатичного состояния. Нельзя было толком сказать, исцелилась ли она после смерти Томаса или просто научилась скрывать своё горе. Она работала по дому и возилась с домашней скотиной, но Джону со стороны казалось, словно ею управлял кто-то другой. На деле же она пребывала где-то глубоко в собственных мыслях, а частые ночные кошмары словно становились только хуже. Нынче Джон возвратился домой в паршивом настроении. Его подружка, Эмили Райт, дочь кузнеца из Аптона, которая последние пару недель донимала уговорами о свадьбе, в конце концов рассказала, что выходит замуж за какого-то каменщика. И всё бы ничего, только этот каменщик оказался чересчур дотошным и набожным, и, узнав об «осквернении» своей невесты, пришёл выяснять отношения с Джоном прямо в мастерскую, где тот обучался. Завязалась драка, в которой Джон одержал победу, но удовлетворения от этого не испытал. Отчего-то ему было мерзко и тошно. Так что домой он вернулся со сбитыми кулаками и тяжкими думами. Магдалена встретила его в столовой, как всегда, с мягкой улыбкой на осунувшемся лице, и Джону не понадобилось даже приглядываться, чтобы понять, как она устала. За последние три месяца она заметно постарела, прежний резвый огонёк в глазах погас, и она уже не столь рьяно следила за собой, как раньше. Спать она старалась, как можно меньше, и всё из-за произошедшего в ночь, когда Мегера высказала свои обиды Амелии и сбежала. Магда тогда всего на несколько минут вышла из дому, а возвратившись, увидела Амелию, глотающую порошок из ядовитых трав для истребления крыс. Для Магдалены это был тяжелейший удар. Если бы Джон не прибежал вовремя и не вызвал у Амелии рвоту, она бы погибла. А несчастная бонна ещё дней пять не отходила от своей воспитанницы ни на шаг, и с той поры всегда была сама не своя. Нервная, болезненная и сломленная. Как-то вечером Джон обнаружил её в кресле у печи, и Магда, взяв его за руку, тихо произнесла: — Мальчик мой, если вы оба меня покинете, я просто сойду с ума. И мне страшно! Так страшно, что она снова попытается сделать это… я уже не выдержу и позволю ей! Никакие слова утешения не могли её успокоить, ни объятия, ни нежные поцелуи, как было прежде. В тот вечер Джон с ужасом осознал, что их любимая нянька находилась на грани. Теперь ему предстояло следить уже за двумя несчастными душами. Нынче он устал, был раздражён из-за драки, плохой погоды, собственного бессилия и одиночества. Никогда ещё ему не хотелось так сильно оказаться где-нибудь подальше от этого места. И снова парень одёргивал себя. Он любил сестру и был обязан заботиться о ней, дабы не посрамить ни себя, ни память о клане МакДональд. Когда обыкновенно притихшая Магда накрыла на стол и сказала, что Амелия уже уснула, он просто кивнул. Ужинали они без молитвы, в обоюдном мрачном молчании, и лишь где-то в глубине соседней комнаты размеренно тикали часы на каминной полке. А потом вдруг раздался крик, больше похожий на рваное рыдание. Магдалена замерла, скривив лицо так, словно сама едва сдерживала слёзы, так что Джон подскочил и бросился в комнату, где за занавеской, на самом краю постели, Амелия вцепилась в подушку и глухо стонала, как будто ей причиняли невыносимую боль. Джон тут же обнял её, крепко прижал к себе, не обращая внимания на тщетные попытки вырваться. А затем она зашептала, что тени в её снах не дают покоя. Что они наказывают её и говорят голосами мёртвых. И что Мегера была права, и гибель Томаса — её вина. Это было не впервой, и кошмары, и самоистязания — всё это Джон впитывал с её слезами, пропускал через себя уже много недель, и, казалось, страданиям сестры не будет конца. Его сердце болело, оно изнывало от жалости за Амелию, и с каждым разом он с ужасом осознавал, что идея отправить её в сумасшедший дом всё чаще возникала в его мыслях. И каждый раз он ругал сам себя. Нет, он никогда так с ней не поступит. Даже если это сведёт с ума и его тоже. Он дождался, пока сестра успокоится, дал ей немного лауданума, и, когда Амелия уснула, вернулся в столовую. Магдалена тихо плакала, спрятав лицо в складках своего платка. Её угловатые плечи тряслись, и она не остановилась даже, когда Джон встал рядом с ней на колени и обнял, ткнувшись носом в её шею, как делал много лет назад. — Мы все здесь сходим с ума, — произнёс он печально, мысленно надеясь, что она не услышит. — Как бы я хотел спасти вас обеих. Но я ни черта не могу. Ночью он остался у постели Амелии, дав уставшей бонне возможность выспаться. Много часов Джон просто глядел на бледное лицо сестры, как веки её слегка подёргивались во сне, а тонкие пальцы порой сжимали край одеяла. Он размышлял обо всём и ни о чём, а на рассвете, измученный и дезориентированный, вдруг решил помолиться. Над кроватью висел крест, который Магда когда-то прихватила с собой с Гебридов, и Джон долго пялился на него, бормоча слова, смысл которых едва понимал. Снаружи раздался крик петуха, и проснувшаяся Магда уже спускалась по лестнице, чтобы умыться и приступить к домашним делам. Джон поднялся, велел бонне присматривать за сестрой, а сам, нахлобучив на спутанную шевелюру старую шапку, скорым шагом вышел из дому.

***

Генри как раз заканчивал латать испорченную доску в заборе, когда заметил раннего посетителя возле главного входа. Тот притормозил ненадолго, нерешительно осматривая здание церкви с расстояния, затем повернул вдоль ограды и Генри понял, что молодой человек решил зайти с другой стороны. Он сразу узнал Джона Смитта и тайно возликовал, потому что долго уже добивался позволения посетить дом Стерлингов, однако Смитт то и дело отказывал. А тут и Магдалена пропала из виду, и Генри вовсе потерял ниточку, позволявшую ему оставаться в курсе о состоянии Амелии. Он уже стал опасаться худшего, но вот — упрямец сам пришёл, ещё и в одиночку. Генри ухмыльнулся, отложив инструмент, отряхнул мантию и направился в церковь. Джона в главной зале он не увидел, зато разглядел, как дёрнулась занавеска у исповедальни, и всё понял. Он неспешно прошёл на своё место, сел на табурет, затем услышал за деревянной решёткой тяжёлый вздох. На Джона он взглянул лишь раз: молодой человек выглядел уставшим, его неопрятная куртка явно знавала времена получше, как и шапка моряка, которую часто перештопывали. Генри дал ему пару минут — собраться с мыслями и успокоиться — и только потом напустил на себя вид строгого церковника: — Для начала тебе стоит снять головной убор, сынок. Даже если ты пришёл без намерения исповедаться, хотя бы следуй самым простым правилам. Пусть слова его звучали сухо и иронично, он вовсе не собирался отталкивать парня. В любом случае они оба знали, с какой целью тот пришёл к нему, о чём прямо и сказал. После этого Джон стянул шапку, и его взгляд — прежде отстранённый — напоминал теперь испуганные глаза оленёнка, пойманного в ловушку. — Я и правда не знал, с чего начать. Хотел было покаяться, как подобает, и рассказать обо всех своих грехах, — произнёс Джон с волнением. — Но какой в этом смысл, если вы их мне не отпустите, верно? — Почему ты так решил? Это из-за того, что ты не веруешь… или не веришь мне? — Простите, святой отец, — сказал он, и хоть голос его дрогнул, Генри показалось, что это было искренне. — Но поскольку вы всё понимаете без лишних слов… могу я… обратиться к вам с просьбой? «Бедняга! — подумалось Генри. — В святом месте его словно огнём жжёт, не удивлюсь, если всё, чего он желает, это поскорее отсюда сбежать, но он делает это ради сестры». — Покайся, и будешь прощён. Бросив заученную фразу так, словно он не слышал вопроса, пастор прочистил горло и скрестил руки на груди. Краем глаза он уловил движение за решёткой — Джон слегка покачнулся на коленях и чуть ниже склонил голову. А затем заговорил, тихо и почти смиренно, как подобает, и Генри слегка растянул губы в усмешке. Парень понял его бесхитростную игру. — Моя сестра больна, и я больше не могу этого отрицать. Вы и сами знаете больше, чем другие… — Джон выдохнул и продолжил: — Гибель Томаса её сломила, хотя после того, что вы сделали… там, в лесу, вы понимаете… казалось, что ей стало лучше. Но Томас… он был для неё всем, а его частое отсутствие Амелию безумно огорчало… Но сейчас, святой отец… Сейчас я боюсь за её жизнь. Генри утвердительно кивнул, давая понять, что внимательно слушает. — А наша Магда стала совсем плоха. Она каждый час боится, что сестра что-то с собой сделает. Слова Мегеры… ну, вы и сами всё слышали… они её просто уничтожили! И теперь я должен, Я ДОЛЖЕН, их спасти, а я не знаю, как. Во мне будто не осталось сил, я беспомощный и жалкий… Даже то, что я говорю об этом сейчас, ужасно злит меня и стыдит. — Тебе стыдно? Потому что ты не ощущаешь себя настоящим мужчиной, способным помочь семье? — Вот, вы это сказали, — признался он, пожав плечами с самоосуждением. — Пока Томас был где-то там, я надеялся, что после его возвращения всё станет хорошо. Я мог положиться на него, я мог оглянуться и увидеть его рядом. Он бы что-то придумал! Он бы всё исправил! «Однако он всех вас подвёл. Теперь он мёртв и не вернётся…» — Благослови тех, кто причинял тебе боль. Будь благодарен тем, кто причинил тебе зло. Ибо эти страдания привели тебя ко мне. — Генри не смотрел на него, он уже осознавал, что мальчишка достаточно в отчаянии, достаточно припугнут, чтобы довериться. — Тебе пришлось тяжело. Ты запутался в чужих убеждениях и правде, которая вовсе не была истиной. А хочешь настоящую истину? Ничего постыдного в твоих страхах нет. Как нет ничего постыдного в признании собственной слабости… Оглядываясь назад, ответь мне… Неужели ты считаешь, что всё, через что он заставил пройти твою сестру, того стоило? — А что вы… что вы хотите этим сказать? — Что пора перестать цепляться за призрачные идеи тех, кто только и делал, что причинял вам боль, — произнёс Генри решительно, твёрдо. — Ты просишь моей помощи? Но ты понимаешь, что твоя сестра тонет в океане горя. Ей придётся всё забыть и жить дальше, только так она освободится от тьмы, о которой мы с тобой оба беспокоимся. Последовала пауза, и Генри насторожился. Его сердце охватило волнение, потому что от того, как поведёт себя парень дальше, многое зависело. — Вы всё это говорите потому, что влюблены в неё, верно? — несчастным голосом спросил Джон, наконец. — Я давно уже подозреваю… — Тогда нет смысла скрываться и лгать. Люблю ли я твою сестру? Я хочу заботиться о её душе. Заботиться о её разуме, её сердце. О самой странной и безумной её сути. Если это ты подразумеваешь под словом «любовь» — так тому и быть. Ты понимаешь, о чём я говорю? Понимал он или нет, было уже не столь важно. Генри сделал вдох и замолчал, покосившись на Джона через решётку. Тот всё ещё стоял на коленях, склонив голову, и тоже молчал. Длинные пальцы, сцепленные вместе, слегка подрагивали. Генри ждал и ждал, он был терпелив. Терпение было его давним спутником, он многого добился благодаря умению размышлять и планировать. Окажись он таким же отчаянным, как Томас Стерлинг, никогда бы ему не зайти так далеко в своём путешествии. Именно. Они со Стерлингом разные. Вот почему он будет с Амелией, несмотря ни на что. — Если вы поможете сестре… поможете нам всем… вы будете с ней добры? Генри даже удивился столь наивному умозаключению. В нём таились одновременно ребячья откровенность и неподдельная братская нежность по отношению к сестре. В каком-то смысле это позабавило его как человека, в юности лишённого всяческих нежностей. Генри мог бы даже позавидовать, если бы Амелия не была всем, чего он желал. Но мальчишка уже не будет помехой. Дело было сделано. Когда он перекрестился и бросил дежурную фразу об отпущении грехов и всепрощении, Джон явно занервничал. Пастор вышел из кабинки и, проходя мимо Джона, кивком головы велел следовать за ним. Молодой человек послушался. В молчании они покинули стены церкви и остановились на крыльце. — Я загляну в ваш дом завтра, а ты пока проследи, чтобы твоя сестра ни о чём не волновалась и хорошо выспалась, — Генри достал из кармана под мантией заранее заготовленный пузырёк. — Возьми это и просто добавь несколько капель в воду ей перед сном. — А что это такое? — Джон хоть и забрал пузырёк, но взглянул на него с подозрением. — Нечего не бойся. Всего лишь настой papaver somniferum, я приобрёл его на восточном побережье, на китайском рынке… И отныне и впредь запомни: я никогда не посмею навредить твоей сестре. Лучше уж сразу умереть. Джон посмотрел на него в немом изумлении, и где-то глубоко внутри Генри ощутил к нему жалость. Тяжко было этому ребёнку скитаться долгие тринадцать лет, чтобы потом вся его жизнь перевернулась с ног на голову. Он был волчонком, самостоятельным и одиноким. Ещё бы немного, и он потерял последних близких в его жизни людей. И вот тогда, кто знает, что случилось бы с последним прямым наследником клана МакДональд. Молодой Смитт кивнул, нервным жестом сунул пузырёк за пазуху и развернулся в сторону дороги, позабыв даже попрощаться или надеть шапку. Пастор Уотерс некоторое время глядел ему вслед с ухмылкой, затем с удовольствием вдохнул холодный осенний воздух и, чтобы поскорее скоротать время, решил вернуться к своим церковным обязанностям.