Музыка Нового Света

Quoad Denuo Cocamus

***

Как и обещал, Генри пришёл на следующий день. С самого утра занялся дождь, и мужчина промок даже в телеге с навесом, настолько косой и сильный был ливень. Дверь дома Стерлинга ему открыл Джон, и Генри, глядя на него, мигом понял, что молодой человек не в духе. На вопрос о том, что случилось, тот лишь буркнул себе под нос нечто неразборчивое, взъерошил ладонью волосы и позвал Магдалену. А сам быстро удалился в мансарду. Уставшая от краткого и беспокойного сна бонна тот час же просияла. Она вытерла руки о передник, поприветствовала Генри и горячо поцеловала тыльную сторону его ладоней. Затем нежными уговорами усадила гостя за стол, налила чаю и, видимо, впервые за долгое время решилась выговориться. Генри и не думал ретироваться: разглядывая симпатичный сервиз от «Веджвуд и Сыновья», он попутно слушал всё, что накопилось у бедной женщины на душе. Так он узнал, что во время ливней юный Смитт страдает от головных болей и даже на работу не ходит; что сама Магдалена плохо спит и последние несколько недель только и делает, что следит за Амелией; что знакомые соседи буквально разделились на два лагеря — одни сочувствуют вдове Стерлинга, а другие подначивают Магду отправить её в сумасшедший дом, и вся эта ситуация ещё больше расстраивает потерявшую покой женщину; и Амелия больше не плачет по ночам, не говорит о муже, и вообще она редко разговаривает, только спит, ест и ухаживает за животиной. Генри выразил глубокое сожаление по поводу сложившейся ситуации и сразу же пообещал одно: Амелия никогда не попадёт в дом для умалишённых, только не при нём, и это обещание заставило и без того растроганную бонну пролить лишнюю слезу. Чаепитие закончилось упоминанием из «Писания» о том, что любой, избравший Господа своим прибежищем, не падёт перед злом и болезнями. Глядя напоследок на пресловутый чайный сервиз, Генри ухмылялся сам себе: вся эта краденная пиратами английская утварь без Стерлинга не имела никакой ценности. Всё его наследие сгинуло с ним. Да и туда ему дорога… Амелию он отыскал под навесом сарая, расположенного позади дома. Она как раз вычёсывала белую гриву лошади, мирно стоявшей за ограждением. Генри присмотрелся к окрасу и голубым глазам животного и невольно улыбнулся. Он приблизился и, стряхнув с шляпы воду, встал по левую руку от Амелии. — Вам с нею очень повезло! Таких красавиц не найти даже за океаном, насколько мне известно. Амелия не сразу взглянула на него. Сначала она закончила с гривой, затем вынула из ведёрка поблизости морковь и обернулась лишь после того, как погладила нежный бархатный нос лошади. — Вы правы. Она прекрасна. Поначалу я жалела, что обменяла свою кобылу на неё, ведь это был подарок Томаса… Но она лишь скучала в стойле, а на границе нужны скаковые лошади. Эту зовут Джем. Она тяжеловозная и спокойная, подходит для упряжи. — У неё почти розовая кожа. Очень редкая, да? А почему «Джем»? Всё с тем же безразличным выражением лица Амелия поправила рыжий локон, убрав его под чепец, и ласково провела ладонью по морде лошади. — Солдаты сказали, что отобрали её у ленапе. А те, по слухам, украли её из Провиденс… Правда, я не знаю, где это место… — Это город на восточном побережье, севернее отсюда. Местечко с плохой репутацией, поэтому я не удивлён, что ленапе умудрились и туда пробраться. Она посмотрела на него, и на миг Генри показалось, будто на бледном лице мелькнуло подобие ухмылки. Почти неразличимо, и всё же это дало ему надежду. Искра надежды на то, что она не потеряна для него. Ей просто нужно немного помочь. Уотерс сглотнул и ненадолго отвёл взгляд, потому что её присутствие так близко заставляло его терять самообладание, что бывало крайне редко. Ей очень к лицу был редингот из полосатого шёлка, сшитый на французский манер, он лишь подчёркивал её прямую осанку и тонкую талию. Но Генри упрямо велел себе не расслабляться и не пасовать перед этими зелёными глазами. Пока ещё не время. Амелия убрала щётку и немедля сделала пару шагов от стойла, подперев плечом деревянную балку. Генри последовал за нею и встал рядом, глядя на её тонкий профиль на фоне дождя. Когда Амелия поблагодарила его за визит и успокаивающую настойку, переданную через Джона, пастор сразу же понял, что она готова для разговора, и не было смысла тянуть время. Поинтересовавшись о её состоянии, как о душевном, так и телесном, он ожидал услышать некое болезненное откровение, но вместо этого Амелия выдержала паузу, а затем спокойным безликим голосом сказала: — Сегодня утром я спросила у брата о том, какой нынче день. И, когда он ответил, осознала вдруг, что прошёл почти месяц. А для меня — словно год. О чём я думала, чем занималась, как заставляла себя жить дальше — всё покрыто туманом. Сегодня утром я словно проснулась и ощутила себя пустой. Во мне ничего не осталось. Я ничего не желаю… Разве что немного поухаживать за Джем. Её голос рассеялся на фоне шума непрекращающегося дождя. Генри почувствовал, как горечь наполнила его сердце. Горечь о ней… и о том, что он натворил. Однако он заставил себя приглушить оклик совести, проглотить это чувство ответственности за её страдания, и упрямо произнёс: — Вы ошибаетесь, вот так я думаю. Вы ошибаетесь, потому что это случалось и прежде. Но вы вовсе не пустая, вы всё ещё живы, Амелия, и вы будете жить. — Ну как же человеку жить без сердца? — мрачно спросила она. — Сколько ни внушай себе, но реальность не изменится. Хочешь не хочешь, но это так. Ты преодолела столько тягот, столько потерь пережила и до сих пор не осознаёшь, насколько ты сильная? Её тонкие брови на миг сошлись, а плечи вдруг напряглись, Генри заметил это, однако решил идти до конца. В какой-то момент Амелия скосила глаза в сторону, будто уловила нечто поодаль, затем снова посмотрела на мужчину. — Вы говорите так лишь потому, что влюблены. Вы добры ко мне и слепы потому, что вас ослепляет чувство. Он позволил себе усмешку и ещё один шаг к ней. Амелии пришлось выпрямить спину и вжаться в деревянную подпорку так, чтобы смотреть ему прямо в глаза. — И снова ты ставишь границы, снова загоняешь в рамки слов то, что мирскому суждению неподвластно. Я верю — и эта вера сильнее, чем та, другая — что мои чувства к тебе нельзя ни описать, ни измерить. Как и то, какая ты на самом деле. Сейчас их разделяло непозволительно короткое расстояние, Генри почти навис над нею, но Амелия глядела смело в его тёмные глаза, словно покорно принимая истину — он никогда не причинит ей вред. — А вы на удивление упрямы, — произнесла она на выдохе. — Не более, чем ты, — последовал ответ. — Сколько ни убеждай себя или других в том, что твоя жизнь кончена — я этого не приму. Если нужно будет спасать тебя раз за разом, я буду делать это. Если голоса, которые не прекращают пугать тебя, продолжат твердить о смерти и страданиях — я буду кричать громче них. Даже если ты не примешь мою помощь, если придётся делать это на расстоянии… Он запнулся ненадолго, потому что его собственный голос дрогнул. Генри снова напомнил себе о стойкости и мужестве, но в мыслях внезапно мелькнули так и не похороненные в глубине разума сценки из далёкого прошлого — это заставило его почти потерять контроль. Пальцы сами собой сжались в кулак, а в груди защемило, и это, видимо, отразилось на его лице. Амелия нахмурилась, затем взволнованно спросила: — Что с вами, Генри? Вам плохо? Он покачал головой, сделал глубокий вдох, после снял шляпу и убрал намокшую чёлку со лба. Хотел было утереть лицо, но платка во внутреннем кармане не оказалось. Наконец, взяв себя в руки, он тихо произнёс: — Всё, что я пытаюсь донести, это вовсе не мои чувства. Они и так понятны, и то, что я люблю тебя, не секрет даже для мистера Смитта, иначе он бы не явился ко мне за советом… Амелия, ты сильная, и ты проживёшь прекрасную долгую жизнь, несмотря на все страдания! Забудь о том, что эта земля забрала у тебя — встань с гордо поднятой головой и потребуй назад то, что твоё по праву! Он понял, что достучался до самой её сути — когда малахитовые глаза наполнились слезами, а губы упрямо сжались, он решительно взял Амелию за руку и поцеловал её сомкнутые пальцы. Её кожа пахла травой и сеном, и он продолжал вдыхать этот запах, наблюдая, как единственная слеза катится по её щеке и падает на белый ворот. — Я предпочла поверить Мегере, ведь она озвучила то, что кипело во мне самой… всегда с тех самых пор, как я оказалась здесь… — всхлипнула Амелия, упрямо сдерживая плач. — Ведь так легче — принять своё проклятие, смириться с тем, что ты монстр, и всё это — твоя вина! Когда Генри протянул руку, чтобы утереть её слёзы, она не дрогнула, не отпрянула. Он просто касался её горячей кожи и не отводил от неё глаз. Показалось, что вслед звукам грома рядом фыркнула лошадь. Пришла гроза, а с нею — трепет природы. Он бы хотел сказать ей, что эта любовь спасла его, она сделала его бессмертным и бесстрашным… она сделала его ещё более беспощадным и расчётливым, чем прежде, но он не посмел. Сегодня он пришёл, чтобы забрать её боль и защитить от отчаяния. Только и всего. — Чего ты хочешь? — спросил он настойчиво, почти жестоко. — Чего ты желаешь? Скажи мне, наконец, и я всё сделаю! И тогда она сдалась, будто очнувшись от осознания, что эта стена из безразличия и покорности, за которой она пряталась столько времени, наконец, рухнула. Вскрытые заново раны причиняют ещё большую боль, тянут силы и толкают в тёмную бездну самоистязания. И она упала бы туда, провалилась в одиночестве, лишь бы самые близкие не последовали за нею, поскольку так оно и происходило всегда… Разрыдавшись, Амелия попыталась было убежать в сторону, рванулась прочь, но Генри удержал её. Схватил за руки, а затем прижал к себе и обнял. Его ладонь легла Амелии на затылок, и она не посмела больше вырываться. Или уже не желала. Она плакала у него на груди, прижавшись, наконец, так, словно искала в его объятиях убежище. Он закрыл глаза и повторил свой вопрос. И спросил снова, поскольку она промолчала, а когда, наконец, расслышал ответ, в его душе словно лопнула натянутая нить. И стало неожиданно легко. — Я хочу спасти их, Генри… — прошептала Амелия, пряча лицо в ткани его сутаны. — Пожалуйста, помоги защитить их. Большего не прошу! Он погладил мягкие локоны, струящиеся из-под её чепца по спине, и на выдохе произнёс «да». Как он и думал, она боялась за своего брата и Магдалену. Если бы только избавить её от этого страха — всё остальное будет уже не важно. Он пообещал сделать всё возможное, чтобы ей больше не пришлось беспокоиться о них. Он устроит так, что она забудет обо всём — о горе, о смертях, о муках и лжи, которые ей пришлось перенести из-за Томаса Стерлинга. В конце концов, он тот, кто спасает её. Дело остаётся за малым, ну а способ — всегда найдётся.

***

Когда в конце ноября до Генри дошли слухи о сборе каравана пилигримов в портовом городе Перт Амбой на восточном побережье, он решил, что само провидение сыграло ему на руку. Группа пилигримов состояла из жителей Мэриленда, Северной Каролины и Виргинии, и в планах у них было совершить большое паломничество из Сантьяго-де-Компостелы по пути Святого Иакова через Испанию и Францию прямиком в Рим. Дорога обещала стать долгой и трудной из-за пересечения Атлантики, но всё же не непроходимой — для верующих это был самый священный опыт, если подойти к путешествию со всей серьёзностью. Узреть могилу апостола, претерпеть лишения мирских удобств, покаяться и очиститься в Соборе Святого Петра — для истинного католика нельзя даже представить себе чести большей, чем самостоятельный исход подобного рода. Генри уцепился за эти слухи, сохранял информацию как драгоценную тайну, подгадывая удобный момент, чтобы поведать об этом Амелии. Она же в свою очередь должна была бы рассказать всё Магдалене, которая к концу ноября слегла с сильной простудой. Её хворь стала своеобразным толчком для Амелии. Молодая женщина очнулась после траура и уже не наблюдала за миром вне стен их дома пустым равнодушным взглядом. Она ухаживала за любимой бонной, вела хозяйство и регулярно посещала воскресные службы. Уотерс всё это время был чрезвычайно осторожен. Он выжидал, как хищник из укрытия, подходящего мига, но ничего не боялся. Навещая раз в несколько дней дом Стерлинга, он знал, что такая любезность лишь укрепит его статус в глазах Магды и её воспитанницы. Разве что юный Смитт всё ещё косо смотрел в его сторону, при этом помалкивая смиренно, как послушное дитя, которому приходилось терпеть визиты чужака. На Амелию Стерлинг многие прихожане посматривали недобро. Кто-то видел в ней страдалицу, носящую траур по мужу, кто-то — настырную юродивую и отшельницу. Но только самые внушаемые соседи прекратили с нею всякое общение, приписав ей тот же статус, что и у полукровки Кхолины. Но Амелии не было до них никакого дела. Она несла своё горе глубоко в душе, в тёмных её уголках, откуда порой шептал голос её собственной тени, и она больше не заботилась о мнении окружающих. Она всё ещё ходила в гости к Каннингемам и Маккалоу, которые принимали её как родную, и время от времени обучала письму и счёту беднягу Арчи. Мальчик до сих пор не мог забыть ужас пережитой трагедии в школе Эноха Брауна. Волновал его также и внешний вид, но Амелия, как могла, старалась внушить ребёнку, что его жизнь — настоящее чудо, и однажды он взглянет в зеркало и не увидит там ни шрамов, ни уродства. Вдобавок ко всему, его история достойна передаваться сквозь года потомкам, поэтому так важно было сохранить её. Обо всём этом она рассказывала Генри после воскресных служб, и пастор не скупился на похвалу. Они оставались вдвоём в пустой церкви, и он с радостью слушал всё, что она переживала за прошедшую неделю. Когда Амелия снова стала улыбаться, и в её взгляде затеплилась прежняя искра жизни, Генри понял, что всё делал правильно. Так его душа ликовала. Холода в их краю становились всё крепче, и Магдалена постепенно поправлялась. В начале декабря, наконец, состоялась свадьба Дженни и Милфорда-младшего, и Генри с огромным удовольствием наблюдал, как Амелия радовалась за молодых. Скромно, по-своему смиренно, но она была счастлива, когда держала на руках малыша Мэттью, пока его матушка и отчим танцевали в кругу большой фермерской семьи. Это были славные два дня, наполненные улыбками, беззаботными домашними хлопотами, воспоминаниями о далёкой родине и песнями, сопровождаемыми звуками волынки. Праздник завершился, и, пока не началась предрождественская суета, Уотерс решил действовать. Он рассказал Амелии о караване пилигримов, жаждущих совершить путешествие по святым местам, и о том, насколько сильно оно повлияло бы на израненную душу Магдалены. — Она бы освободилась, исцелилась. И всё это в кругу таких же праведников, как и она, — убеждал он Амелию при очередной встрече. Они сидели рядом, в первом ряду, перед кафедрой, а перед этим Генри отдал Амелии шерстяную шаль. Он сам укутал её плечи, стараясь не смотреть ей в глаза, потому что знал — если сделает это, то осмелится на непозволительный шаг. А этого никак нельзя было допустить. — И вы думаете, это действительно поможет? — настороженно спрашивала Амелия. — В этом я не сомневаюсь. Нет большего блага, чем совершить паломничество по пути Святого Иакова. Возвращение в лоно Римско-католической церкви станет для неё возвращением домой. — С этим мне сложно не согласиться, — последовал вздох в ответ. — Она никогда не была счастлива здесь. Новый Свет не дал ей ничего, только лишения и горечь. Я всегда знала, что моё решение покинуть Гебриды попросту её сломало… Не она, а я этого желала. — Вам не в чем себя упрекнуть. Разве вы не были вместе со времён падения клана МакДональд? — Даже раньше! Она появилась в нашей семье до моего рождения… — И она любит вас, как родную дочь! Она бы не отпустила вас с младшим братом одних в Новый Свет, верно? Это великая любовь, искренняя и непоколебимая. Да, порой она причиняет боль, но ради этого мы и терпим… Она слегка улыбнулась и кивнула в ответ. Генри невольно испытал нечто вроде мрачного сочувствия к женщине, пережившей смерть клана, в который её так тепло приняли, смерть графа Монтро и Сары с её младенцем, и ещё множество личных трагедий. Она цеплялась за последнее, что ей оставалось — долг сердца и любви перед детьми МакДональд, которых ей когда-то доверили. Сама же осталась одинокой, покинутой своим Богом и всем, во что она верила. Если бы Амелия вновь попыталась убить себя — Генри был уверен — Магдалена сошла бы с ума от горя. Её душа почти поддалась тьме, и Амелия винила в этом только себя. Пора было это исправить. — Будет трудно, — призналась она, — убедить её. И мне страшно не столько отпустить… но и не сделать этого. — Вовсе нет. Вы обе гораздо сильнее, чем думаете. И хотя она любит вас, а вы — её, самое важное сейчас — поступить правильно, — пастор взял её тёплую руку в свою, и этого было достаточно, чтобы вызвать в теле мимолётную дрожь. — Она всё поймёт, когда вы поделитесь с ней одной простой истиной. Пришло время начать всё сначала. Амелия пообещала поговорить с Магдой в тот же вечер, но этого не случилось, поскольку пришло долгожданное письмо от Фредерика Халсторна, прошедшего полное лечение в форте Лоудон. Как Генри позже узнал, тот писал о последних минутах, когда видел Стерлинга живым, о нападении, о том, как сожалел о случившемся и о тяжелейшем грузе вины на душе, ведь он один выжил, а остальные нет. Уотерс выловил Джона в таверне посреди первой холодной недели декабря, и с осторожностью попытался выяснить у него подробности письма. Молодой человек пошёл навстречу, будучи слегка навеселе: сказал, что Халсторн планировал вернуться в Антрим через пару недель, а Амелия, прочитав об этом, впала в меланхоличный ступор. Той ночью она плохо спала, и Джону показалось, что это письмо взбудоражило в ней воспоминания о прошлом, лишний раз напомнило о Томасе, и она попросту уже не знала, как вести себя с человеком, с которым их связывало столько трагических событий. — Я слышал про отъезд паломников, — заключил свою речь Джон, допив из кружки остатки пива. — Можете удивляться, сколько угодно, святой отец, но я согласен с этой идеей. Вы бы видели Магдалену по вечерам, когда она пытается молиться… У меня сердце ноет из-за неё… из-за них обеих. И это письмо так повлияло на состояние сестры, что вчера мне пришлось дать ей ещё того вашего средства… — Она расстроилась или просто загрустила? — И то, и другое, пожалуй. Мы все знаем Халсторна уже давно — Амелия даже дольше — он был Томасу хорошим другом, однако… понятия не имею, что он может дать ей после смерти мужа. Разве что печальные воспоминания… Джон разоткровенничался, и Генри понял это по его захмелевшему взгляду. А затем вдруг, посерьёзнев сразу, встал из-за стола и посмотрел пастору в глаза: — Сегодня утром я всё рассказал Магде про караван. Я велел ей подумать. Она, разумеется, тут же разрыдалась… и это меня взбесило. Хоть бы раз она подумала о себе. — А вы уверены, мистер Смитт, что правильно ей всё преподнесли? Джон же ответил с мрачной настойчивостью: — Я абсолютно уверен, что вы уверены в том, что делаете. Если сами придёте и поговорите с ней, она точно согласится. Тут было не поспорить, так Генри и поступил. Ведь время шло, пилигримы отправлялись через Атлантику уже 15 декабря, так что за пару дней пастор хорошенько изучил маршрут, написал духовенству провинции Нью-Джерси с просьбой принять в ряды паломников ещё двоих — Магдалену из Эдинбурга и Стюарта Адамса, местного дровосека пятидесяти пяти лет, прежде неверующего, но в память о родителях-католиках решившего совершить паломничество и искупить грехи. Всё было готово к отъезду, проведены беседы, исполнены молитвенные таинства и благословления. Уставшая, разочарованная в жизни в Новом Свете бедняжка Магдалена прекратила, наконец, упираться, и её изначальный отказ обернулся согласием только после того, как Амелия пообещала ей отвечать на каждое письмо. Ранним утром 13 декабря выпал снег, покрыв окресты Антрима и всех владений Чемберса, но быстро прекратился. Генри терпеливо ожидал, наблюдая в окно белеющий пейзаж, и вот, когда в дверь пасторского дома постучали, он увидел раскрасневшееся, но улыбающееся лицо Магдалены, пришедшей в сопровождении Амелии и соседки Энн Маклаулин Кинг. Ему же выпала честь благословить Магду и Адамса на дорожку, и, после молитвы, слёзных объятий и обещаний встречи в новом году, оба новоявленных пилигрима уселись в повозку, которая должна была доставить их в Перт Амбой меньше, чем за два дня. — Подождите! Подождите минутку! Адамс ещё не успел встряхнуть вожжи; все обернулись на громкий оклик и увидели бегущего к ним по обочине тракта Джона. Он почти скользил по снегу, смешавшемуся с грязью, но спешил, как мог. Он буквально кинулся к растроганной бонне, соскочившей с края повозки, и, запыхавшись, без лишних слов вручил ей что-то, завёрнутое в полосатую тряпицу. Это оказался старый католический молитвенник. Джон, едва ворочая языком, сказал, что нашёл его среди остатков вещей, привезённых с Гебридов. Магдалена посмотрела на книгу с такой горечью во взгляде, что у Генри невольно перехватило горло. Наблюдая со стороны за этими тремя несчастными существами, прибывшими на чужую землю, каждый со своими стремлениями и надеждами, Генри ощутил неожиданную жалость. Не только Амелия стала жертвой обстоятельств и чьей-то упрямой воли, не одна она не находила себе здесь места. Он вспомнил себя в возрасте Джона, и на миг пастору захотелось успокаивающе положить парню руку на плечо… но он не посмел. — Мои родные! Мои любимые! — шептала Магдалена, обнимая и целуя детей МакДональд. — Это ведь не навсегда! Я найду Господа, я вернусь к нему и приму прощение, если таковое мне даруют. А потом я возвращусь к вам! Капюшон слетел с её головы, и Джон, кусая свои и без того алеющие на холодном ветру губы, ласково укрыл её седые волосы. Женщина поцеловала его в щёку, и он ответил ей таким же горячим поцелуем. Когда Джон отошёл, Амелия крепко обняла свою няньку, и долго не могла разомкнуть рук. Генри видел, как она что-то прошептала ей, но ничего не услышал. Она готова была заплакать, но стоически не позволила себе этого. Глаза её раскраснелись, так что Генри непросто было видеть её такой. И всё же горечь прощания, тем более не последнего, была малой ценой за новый жизненный виток. И Амелия ещё не раз это осознает. Уотерс помог Магдалене забраться назад, в повозку, а через миг она уже тронулась с места. Джон обнял сестру за плечи, затем крикнул Адамсу вдогонку, чтобы он берёг их Магду в пути. Они смотрели, как Магдалена из Эдинбурга украдкой утирала слёзы, кутаясь в длинную шаль, а свободной рукой махала на прощание. Другой рукой она прижимала к груди молитвенник. И, когда повозка скрылась за холмом, Генри вызвался проводить всех назад. Лишь только юный Смитт и миссис Кинг ушли немного вперёд, он решился осторожно поинтересоваться у Амелии, шагавшей с ним нога в ногу: — Как вы себя ощущаете? Вы расстроены? — Кажется, всё прошло хорошо, — она пожала плечами. — Я просто буду волноваться, пока не узнаю, что они добрались до Испании в целости. — Можете верить мне или не верить, но именно сейчас самое безопасное время для путешествия через Атлантику. — Генри улыбнулся ей, и Амелия смутилась. — Ни шторм, ни тем более ураганы им не страшны. Да, ветра будут сильные, но это хороший галеон. — Спасибо! Правда, спасибо вам! — она вдруг остановилась и посмотрела на него такими трогательными глазами, что мужчина невольно изумился. — Нам всем было тяжело, мы многого лишились… Столько пережили… Меньше всего я хотела бы, чтобы Магда или Джон столкнулись с моими демонами ещё хоть раз. — Этого не случится. Отныне всё будет по-другому. На это она только улыбнулась, пусть и грустно, но даже такой она показалась ему неземной, необыкновенной и желанной. В этот миг Генри подумал, что уже не сможет полюбить её сильнее. — Надеюсь, она найдёт то, что ищет, — произнесла Амелия, опустив голову. — Странно это всё, однако я подумала… В глубине души я очень надеюсь, что она не захочет возвращаться. Она окажется гораздо ближе к родине, чем я или Джон… Может быть, Хайленд позовут её назад, и она откликнется на их зов. Ей там самое место. — А вы бы откликнулись? — спросил он. — Увы… меня уже не позовут. С этими словами она пошла дальше, к ожидавшему её на дороге брату, а Генри ещё несколько мгновений оставался в изумлении глядеть ей в спину.