Хрупкость василька

      Впервые он увидел её на митинге. Родной сердцу город, бушующая толпа, скрытые под масками лица, телефоны в руках, крики, звуки разбивающегося стекла и ударов дубинками. А она словно и не в этом ужасе находится.       Стоит под широкими ветвями лип, припорошенными снегом, совсем одна с опущенной на подбородок чёрной маской. Покрасневшие от холода руки дрожат, но неустанно что-то штрихуют в небольшом блокноте с зелёной обложкой. Иногда она отрывает взгляд, смотрит на толпу, как-то странно качает головой, вздыхает и продолжает своё дело. Словно она пришла сюда именно за этим.       Он уже собирался уходить, давно было пора возвращаться домой, в маленькую серую квартирку в центре города. Но он не смог. Один взгляд на её длинные волнистые волосы медного цвета, нахмуренные густые брови и мелкотрясущуюся фигуру, — и в голове всплыли давно забытые строки.       У меня было предчувствие квеста,       И ты вошла в это пространство, как в масло.       Он мотнул головой. Глупости какие-то. Голова вновь трещала из-за роя мыслей, который он так старательно сдерживал каждый раз с помощью тех или иных таблеток.       Но не подойти тогда не мог. Он почувствовал что-то очень странное в собственном сердце, словно оно отправляло импульс в её грудную клетку. А она всё так же не замечала его взглядов. Как и всего остального. Она была не от мира сего.       Это не была любовь с первого взгляда, совершенно не она. Он вообще не умел любить. Не знал, что это такое. Или забыл, ведь в ответ получал всегда только боль, жгучую и невыносимую.       Он почувствовал в ней родственную душу, и одного взгляда для этого было достаточно. Такое можно даже не видеть. Главное, почувствовать это.       Она подняла на него глаза, когда он был уже совсем рядом. Коричнево-зелёные, словно болото, они засветились, рождая тысячи золотых искорок где-то внутри. Она узнала его даже несмотря на респиратор. Она прекрасно понимала, кто перед ней. Её голос был мягким, глубоким, лишь с лёгкими нотками хрипотцы из-за промерзшего до трахеи горла.       — Мирон Янович? Это же вы?       Не Окси, не Оксимирон, не Оксиминог и даже не просто Мирон. По имени и отчеству. Так странно это слышать… не фанатка, значит. Но она его знает. Кто же он для неё?       — Да. Удивлена?       Он не знал, что ещё можно спросить. Уже жалел, что сам по глупости подошёл к ней. И даже не из-за того, что на них смотрят, даже не из-за того, что уже через час второсортные журналюги напишут что-то едкое и ничуть не правдивое про него. Вовсе не из-за этого. А просто из-за того, что он не знал, как говорить с девушками.       Медийная личность, популярный персонаж, а коммуникабельности никакой. Причина, по которой он не давал интервью, говорил на редких передачах мало, а на сцене часто закрывал глаза, представляя, что он там совершенно один. Больной социопат с биполяркой. А она так смотрит на него, чего-то ждёт.       — Немного, — сама спасает ситуацию.       — Но я была уверена, что вы придёте сюда. Думаю, вы здесь за тем же, за чем и я. Справедливость и вдохновение. А иначе… что тут делать?       Или всё же любительница? Плохо его знает. Не понимает, что это не сколько борьба за справедливость, сколько тяжёлая война с собственными страхами. Не поиск вдохновения, а желание выбраться хоть куда-то, заставить себя выйти из сумрака, из маленькой погрязшей в куче мусора квартирки, из неизлечимой болезни.       — А ты, — его голос, вразрез со всем происходящим в душе, прозвучал абсолютно спокойно, даже немного грубо.       — Чем занимаешься? Просто… знаешь, это так странно выглядит со стороны… молодая девушка с блокнотом, в митинге по сути не участвует…       — Знаю, — она улыбнулась, и веснушки на её щеках загорелись, выделяясь даже на покрасневшей от холода коже.       — Я делаю кое-какие зарисовки на будущее. Для статеек в журнал, стихов. Политические темы нынче в почёте, на удивление, платят неплохо.       — Только деньги? — он недовольно повёл бровью, явно разочарованный подобным ответом.       — Нет, конечно, — она снова взглянула на него, прожигая всё его нутро, и он почувствовал себя полностью обнажённым.       — Хочу, чтобы люди знали правду. Эдакий посыл для хоть какой-то справедливости. Но лишь один шаг в сторону… и не допустят. Не вся правда находится в свободном доступе.       Он молча кивнул, мысленно восхищаясь такими глубокими высказываниями столь юного творения. Он начал понимать собственные порывы подойти именно к ней. Ведь среди тысяч людей на этой площади и десяток не ответил бы так же. Они лишь пустые марионетки, что идут к Солнцу, но все они сожгут глаза, неотрывно глядя на бушующий огонь. И лишь она отвернётся в последний момент, спасая чистое зрение от неумолимой гибели. Ведь он сделал бы точно так же.       Рядом раздался заливистый смех двух совсем молодых девчушек. Они подбежали к нему, со странным благоговением глядя на всю его чуть сгорбленную фигуру. Можно было подумать, что они прямо на этом месте завизжат от восторга.       — Оксимирон! А можно с вами сфоткаться? — после сдержанного кивка одна из девушек протянула телефон ей.       — Вы можете пару раз щёлкнуть?       — Конечно, — процедила она сквозь зубы, глядя на незнакомок с лёгкими нотками презрения.       Неестественные улыбки на их лицах, откровенные позы и желание приобнять популярного рэп-исполнителя заставили её поморщиться от отвращения. Типичные фанатки, не видящие в его творчестве ничего, кроме пустых слов. Желание обрести популярность, похвастаться крутыми фотками… как низко пал город. Ведь ей достаточно одного взгляда на Мирона, чтобы понять: она уже счастлива, ей большего и не надо.       Они ушли, тепло попрощавшись с кумиром и лишь странным взглядом окинув девушку в потрёпанном тёплом пальто и с блоконотом в руках. Он же оперся на липу, уставший и полностью опустошённый. Она молча пристально осматривала его, словно желая запомнить малейшую детальку в его фигуре. Опять чирканье в блокноте, быстрые движения пальцев, поджатые губы, взгляд полный серьёзности, побледневшее от сосредоточения лицо. Но странное поведение собеседницы ничуть не пугало его. Напротив, лишь вызвало в его душе неподдельный интерес.       Наконец она закончила, засунув карандаш за ухо и странно улыбнувшись Мирону. Послышался звук рвущейся бумаги, и вот она уже протягивает ему листок с каким-то небольшим рисунком.       — С днём рождения, — она, явно смущённая, уже не смеет смотреть ему в глаза, и только веснушки горят на носу.       Холодный питерский ветер пытается вырвать лист из его рук, но он держит его крепко. И он точно отличает в лёгких штрихах, более грубых деталях, странных закорючках своё лицо, а особенно отчётливо — прищуренные глаза и нахмуренные брови. Размытые очертания кажутся слишком правдоподобными. Словно она знает его лично уже очень давно.       — Это… очень красиво. Правда, — выходит немногословно, совсем не так, как чувствуется в глубине души.       — Спасибо.       Она смущённо поджимает губы, но подрагивающие от счастья зрачки говорят сами за себя. Она, поёжившись от холода, отворачивается, запихивая блокнот в большой карман коричневого пальто. Собирается уходить, но он хватает её за руку и сам поражается собственным действиям. На её лице застывает выражение подлинного удивления, но запястье она не вырывает, напротив, только расслабляет кисть, ощущая себя полностью безвольной.       — Может… в кафе? Тут недалеко, вид на всё это открывается превосходный. Можно поработать. Ты не против?       Она как-то неуверенно пожала плечами, с особой наивностью взглянув в его глаза, словно ища там смысл для доверия. Так странно… такой человек, как он, приглашает такую, как она… на свидание? Она сомневалась, что стоит соглашаться, но отбивающее ритм сердце противилось зову разума. Зачем ему такая убогая? А он ей… наверное, она и не мечтала о подобном. Человек, за чьей карьерой она следила с детства, тот, кем она неустанно восхищалась… вот он обратил на неё внимание. Но неужели тут нет никакого подвоха?       Молчание затягивалось. Она провела рукой по волосам, очищая их от тонкого слоя снега. Покрасневшие руки тряслись уже не от холода, а от состояния неосознанной нервозности. Наконец, она, тяжело вздохнув, тихо произнесла:       — Я-то не против. Но… вас не пугает, что на нас все смотрят? Это же может повлиять на вашу репутацию…       Он только усмехнулся через респиратор, что надёжно скрывал половину его лица, и обвёл придирчивым взглядом площадь. Тысячи и тысячи незнакомых ему лиц. Ему абсолютно плевать на их мнение. Пусть думают, что им угодно, пусть искоса смотрят на них, пусть шепчутся, треплются, смеются. Ему-то что? Они не изменят его жизнь и его суть. А вот она… кто знает?       — Это никак не влияет, — он улыбнулся, и это было видно даже через защитный респиратор.       — К черту их всех. Что ты там говорила? Правда? Справедливость? Мне может быть стыдно только перед ними. Ну так что… пошли?       Она кивнула, заправляя за ухо выбившуюся прядь медных волос. И она всё ещё не верила, что это происходит сейчас, в этот момент, в реальном мире… наяву, а не в её девичьих грёзах.