Хрупкость василька

      — Вы же говорили про кафе?       Она смотрела на всё в округе с широко открытыми глазами. Тёмные стены с различными граффити, тусклое зеленоватое освещение, обшарпанная мебель, сомнительная публика, барная стойка с хмурым официантом, что занимала большую часть зала. Она совсем не так представляла своё недосвидание с Мироном.       — Слукавил немного, прости, — он хитро прищурился, поглаживая выбритую голову.       — Но это лучший бар в округе. Я здесь постоянный гость.       «Не удивительно,» — подумала она, но вслух не произнесла ни слова, лишь несколько недовольно поморщилась. Не любила она такие места. Шумные вечеринки, весёлые ночёвки, даже безумные девичники, — что угодно, но не мрачная атмосфера чисто мужского заведения. А он, похоже, чувствовал себя здесь как дома… или почти так.       Он поманил её на край длинного стола возле бара. Из большого окна от пола до потолка можно было увидеть всё происходящее на площади, пожалуй, даже лучше, чем с места, которое она сама выбрала для наблюдения. Хоть здесь не солгал. Она уселась на высокий барный стул. Ноги не доставали до пола, поэтому чувствовала она себя не очень-то удобно. Бармен налил Мирону по старой памяти что-то сильно алкогольное и пахнущее подозрительно приятно. Ответ на вопросительный взгляд девушки последовал незамедлительно:       — Специальный коктейль. Тебе не советую, но могу предложить что-то более… слабенькое. Может Мохито? Или Джин-тоник? Голубую лагуну? Девушки любят такое.       — Не я, — она слегка поморщилась, внимательно всматриваясь в барную стойку и ассортимент напитков.       — Алкоголь не употребляю. Дело принципа.       Он промолчал в ответ, не смея настаивать на своём и где-то в глубине души завидуя её выдержке и моральным устоям. Если бы он мог так же, то, быть может, что-то изменилось бы в его жизни.       Он попросил у бармена один шоколадный коктейль и, заметив на лице девушки довольную улыбку, убедился в том, что хоть в этот раз он сделал правильный выбор. Мужчина в ответ на просьбу только озадаченно покачал головой, удивлённо изогнул бровь, окинув мрачным взглядом, полным странного сожаления, фигуру девушки, но был вынужден выполнить заказ.       Мирон снял респиратор, с наслаждением глотнув практически чистого воздуха. Девушка с интересом разглядывала его лицо, ничуть не стесняясь, от чего он почувствовал, как краснеет. Не понимая, что с ним происходит, он пытался унять эти жуткие чувства, ссылаясь на очередной приступ болезни. Таблеток рядом не было, приходилось справляться самому. Принесли коктейль. Она благодарно кивнула, лишь на секунду оторвав взгляд, но потом, оперевшись локтём на стол и положив голову на ладонь, продолжила его изучать, подозрительно улыбаясь. Мирон поперхнулся своим пойлом, не в силах больше сдерживать эмоции.       — Что ты так смотришь на меня?       — Пытаюсь понять, зачем вы отрастили бороду.       — И зачем же, по-твоему? — теперь он и сам проявил интерес к её личности.       — Первый вариант прост: вам просто лень бриться каждое утро, всё равно отсиживаетесь дома, никто особо вас таким не увидит. А вот второй, — она усмехнулась.       — Мне нравится больше. Вы изменились и теперь пытаетесь это доказать не только всем окружающим, но и себе самому. Доказать то, что вы теперь простой человек, а никак не популярный рэпер.       Он задумался. Было так странно осознавать, что она права во всём, что она так точно подметила его уже не тайные желания и мимолётные ощушения. Он не мог поверить в то, что она разгадала запутанный ребус его души. Словно видела его насквозь. Ведь никто даже из ранее близких людей не был способен на это. Почему она, эта… девчонка? И зачем его душа так жадно хочет узнать её поближе?       «Чёрт возьми, Мирон! Что же с тобой происходит, братишка?» — задался он вопросом, но, даже глядя на неё, пока не мог найти верного ответа.       — Расскажи о себе, — внезапно сорвалось с его губ.       — Что угодно.       — Зачем? И всё это тоже… зачем оно вам?       Она слизнула шоколадные крошки с тонких бледных губ, а потом смущённо поджала их, став похожей на испуганного крольчонка. В его словах, подозрительных действиях, странных просьбах она снова с какой-то детской наивностью искала подвох. Но не могла найти его. Как всегда, она безоговорочно верила даже первому встречному.       Он вздохнул, схватившись руками за лицо и чувствуя, как намокают от нервов щетинки на подбородке. Как-будто снова приступ. Лишь бы не сорваться и не начать говорить бред. Лишь бы не опуститься в её глазах ещё ниже.       — Мне нужно писать альбом, — он отнял руки от лица, которое теперь казалось болезненно бледным.       — Все ждут этого от меня. Чёрт, я и сам ожидаю его! Но не могу. Просто не могу, понимаешь?...       Он взял в руки гранёный стакан, поднёс его ко рту. Потом словно задумался на секунду, в серо-голубых глазах промелькнуло смутное сомнение, но желание ощутить привкус горечи на языке и чувство умиротворённости во всём теле взяли в верх. Он опустил стакан уже полностью пустым.       — Но ты, — он продолжил уже с большей уверенностью.       — Только глядя на тебя мне хочется черкануть хоть пару строк. Твой образ рождает смысл написания альбома. Какие-то идеи, фразы. В общем… хочу, чтобы ты стала прототипом главного героя нового альбома.       Она выглядела даже слишком удивлённой. Отставив в сторону полупустой высокий бокал, она наклонилась ближе к собеседнику, будто снова пыталась распознать в его словах ложь. Но не смогла. Она не знала, что не стоит доверять всем подряд. Зато Мирон чувствовал, что она поверит любому ему слову, поэтому жадно пользовался этим. Он и сам не знал, что правда, а что ложь. Понимал только одно: она ему нужна.       — Допустим, я соглашусь, — она наклонила голову набок, всё ещё не нарушая зрительного контакта.       — Соглашусь на то, чтобы быть вашим прототипом. Но что нужно лично от меня?       — Хочу узнать тебя поближе. Имя своё хотя бы скажи, — он отвернулся, стараясь скрыть свои опасения за ехидной усмешкой.       — И, надеюсь, тебе больше восемнадцати?       — Мне двадцать один. Всего-то пятнадцать лет разницы, — ей тоже было страшно.       — Василиса. Можно… можно просто Вася.       Бармен налил Мирону ещё. Второй полный стакан подозрительной бурды. Девушка с явным недовольством покачала головой, сомневаясь, что это пойдёт на здоровье её собеседнику. И сама не заметила, как начала за него беспокоиться.       Он поднял стакан и молча чокнулся с пустотой, под которой подразумевал бокал девушки. По-другому он не умел выражать свою симпатию. Немного отпив, он жестом свободной руки разрешил продолжить.       — Учусь в СПбГУ на юридическом. Родители хотели, чтобы я пошла на адвоката, хоть как-то, по их мнению, выбилась в люди. Поступила. Было трудно, но пробилась, преподавателям понравилась на собеседовании. Но… не знаю, кажется, это не моё. Я хочу добиться справедливости, а придётся защищать всех, даже убогих депутатов и богатеньких бизнесменов, которые действительно виновны. Защищать зло от добра. Иронично.       Она недобро усмехнулась, повернувшись к окну. Люди, не люди… все перемешались. Ведь среди тех, кто в чёрной форме, с щитами и дубинками тоже были люди, а среди тех, что с плакатами, много отбросов жизни. Василиса не понимала, чему верить. Во что верить. Но почему-то с этим человеком было легко говорить. Когда-то он был так далёк от неё, а сейчас… всё словно наивный сон.       — Ты выросла в Питере? — он снова привлёк её внимание.       — Нет, что вы, — опять смотрит ему прямо в глаза.       — Я из деревни. Всё детство провела в родных Котлах. У нас там небольшая семейная ферма, много ртов… нужны хорошие руки. А у меня, со слов матери, только башка большая. Не место мне там, в общем. Здесь и то чувствую себя уютнее. За три года и вовсе привыкла к большому городу.       Теперь он понял, почему именно она. Ещё её слова насчёт адвокатуры заставили его задуматься о том, почему она так странно говорит для типичной питерской молодёжи и почему имеет отличное от прочих мнение. В деревне просто другой менталитет. И именно он ему так близок.       Молочный коктейль был допит. Она порылась в карманах потрёпанной куртки, через некоторое время достала оттуда изрядно помятую купюру номиналом пятьсот рублей и положила её на стол. Она понимала, что в таких местах любой напиток стоит дорого, но не могла не заплатить за себя.       — Убери, — тон Мирона был явно приказным.       — Я заплачу. И это не обсуждается.       — Тогда я буду вам должна.       Она встала и мягко улыбнулась ему, пряча деньги обратно в карман. Снова она удивляла своим отношением к людям, к чувству долга, к жизни. Он был уверен, что таких людей не существует. До встречи с ней.       Василиса задвинула за собой стул, потом её руки плавно легли на спинку его кресла. Он повернулся к ней, наблюдая своё тёмное отражение в глазах цвета болотной ряски. Её губы чуть дрогнули.       — Мне пора. Ещё нужно сделать задание по праву. Жаль, что это бесполезно.       Он хотел было спросить, почему она так считает, но вырвалось лишь жалкое:       — Мы… ещё увидимся?       Она озадаченно покачала головой. А Мирон снова почувствовал себя потерянным мальчишкой, эмигрантом из Советского союза в жестокую Германию. Словно он вновь стал белой вороной в чужой стране, среди чужих людей, озлобленных детей. Как-будто он забыл родной язык. Опять глупый, изувеченный людской ненавистью, растоптанный горьким одиночеством, не видящий цели в жизни. Свет погас в его душе.       — Думаю, это возможно, — её голос странно дрожал.       — Конечно, не в таком месте. И я всё же не хочу, чтобы у вас были проблемы из-за меня. Люди часто лгут, но иногда это бывает обидно. Вы должны и сами это понимать. Поэтому… без лишних глаз.       И в этот миг вокруг словно посветлело. Это был один из тех моментов, когда Мирон чувствовал себя так, будто он вновь вернулся на родину, в прекрасный Санкт-Петербург из детства. Почему, чёрт возьми, почему она так сильно влияет на его состояние?       — Как мне с тобой связаться? — он никак не выразил свои эмоции, даже тон не повысил, скрывая какой-то непривычный, наивный восторг.       — Могу дать свой номер, — в её руках оказался покоцаный телефон неизвестной модели.       — Не ваш же брать. А-то мало ли кто узнает. От фанаток не отобьётесь.       Мирон усмехнулся, странно оглядывая её полноватую фигуру в дешёвых старых шмотках. Неужели она о нём… беспокоилась? Это показалось ему даже забавным, но никак не милым. Он не привык к подобному, не понимал, почему она так к нему относится, просто не мог этого принять. Но её номер всё же взял, записав его под диктовку, заметив, что в её взгляде на дорогой айфон не было ни капли зависти.       Василиса неловко попрощалась с ним, и вибрация от закрывшейся двери оповестила Мирона о её уходе. А он не мог сдвинуться с места, проворачивая в голове совершенно новые строки.

Живёт справедливостью, борьбою с неправдой. Блять, как давно я не чувствовал себя таким старым! Опять приступы, выпивка, с башкой лютые траблы…

***

      Замусоленный грязный подъезд с запотевшими облёванными окнами. Хотя бы батареи топят, и на том спасибо. Массивная железная дверь с покоцанным фасадом, а за ней простая, деревянная. За ними небольшая серая квартира, запах затхлости, повсюду клочья пыли, использованные пачки сигарет, бутылки и жестяные банки от пива, прочий мусор. Уже как полгода его дом родной, на большее денег не хватало. Его единственным богатством был недавний подарок Саваша в честь успешной записи совместного трека, тот самый новенький смартфон известной модели. Всё остальное он потерял. Давно и безвозвратно.       Большое бежевое кожаное кресло, местами в глубоких царапинах, практически везде потрескавшееся, потёртое, запачканное чем-то красным. Он плюхнулся на него, поставив последнюю банку пива на маленький стол из дешёвой фанеры. В руках осталась только потрёпанная, исписанная от края до края толстая тетрадка. Все его мысли, даже самый жуткие и сокровенные, здесь.       За ухом мелькнула ручка. И сам не заметил, как начал копировать едва знакомую девушку. Открытый чистый лист. Он знал, что хочет написать, он видел перед глазами картинки, он чувствовал, как тысячи идей роятся у него в голове. Но чего-то будто не хватало.       И снова грязный коридор, песок и земля на деревянном полу, хлипкая вешалка, отошедшая с одного края от стены, хорошая одежда, оставшаяся с удачных лет жизни. В большом кармане фирменной куртки только одна вещь — её рисунок. И именно он был ему сейчас необходим.       Он всё смотрел на небольшой помятый листок, подносил его к лицу, вглядывался в каждую, даже самую мельчайшую деталь. Поднеся к носу, он почувствовал её запах. Какие-то пряные травки, полевые цветы с медовым ароматом, свежая хвоя. Запах истинной свободы.       Ручка засверкала в его руках, вычерчивая на пожелтевшей бумаге изогнутые ломаные буквы, непонятные символы и знаки. В этот раз он точно знал, что делает. Странные, плохо зарифмованные, совершенно неготовые к выпуску строки потянулись из его разума.

Да что ты знаешь о деревне? О чистом воздухе, траве, Полях бескрайних всех в цветах, немыслимой о их красе? О девушках тех с чистым сердцем, что так чудесны по весне. Ты нихуя не знаешь. И я не знал, пока не посветили в темноте. Эй! Её увидев, сердце замерло, я словно излечился на момент, И, сука, теперь не вырежу из памяти нелепый тот фрагмент, Когда я, словно пятиклашка, смутился, разуму ответив «нет», Ведь не хотел, чтоб снова он загнал меня в цемент.

      Всё. Перегорел. Больше ни слова написать не мог. Как и после последней поездки в Германию, когда месяц в голове было совершенно пусто. Абсолютно ничего. И снова ощущения одиночества, внутренней неудовлетворённости и… злости. Такой сильной, что не может сравниться с прежними приступами агрессии.       Пульс резко участился. Ярость накатывала волнами, дымилась в глубине подсознания, словно разбушевавшийся вулкан, боль пронизывала каждый нерв разбитого и уставшего тела. Хотелось только одного: уничтожить всё созданное. — Я.       Старая тетрадь полетела на пол, рассыпаясь по нему многочисленными листами. — Больше.       Ручка затрещала у него в руках. Хватка была слишком сильной, поэтому она покрылась мелкими трещинами, которые постепенно разрастались, издавая жалостивый скрежет. — Так.       Она треснула, разлетаясь на несколько крупных осколков, некоторые из которых остались в ладони у Мирона. — Не.       Он без всякой жалости вытащил их, заставив кровь мелкими ручейками стекать по руке вниз, к локтю. Боль чувствовалась лишь в голове, в раздавленном и беспокойном сознании. — Могу!       Жертвой последнего порыва стала мебель. Вскочив с дивана, он начал крушить стеллажи, пинать валявшийся на полу мусор, опрокидывать стол, пытаться изничтожить кресло.       А потом всё. Выдохся. Резко успокоился. Смог только сесть в кресло, держась окровавленной рукой за голову, и слушать, как пульс возвращается в норму. Больше ни на что не было сил. А вокруг был хаос. Стоило только ему убраться, и вот опять. Очередной жуткий приступ.       Трясущаяся рука, выдающая его жалкое состояние, потянулась к чуть приподнятой половице. Он снова чувствовал себя пустым, пассивно ненавидел самого себя, думал о самоубийстве. Так всегда. Одна из стадий биполярного расстройства. Самая безопасная для других и невероятно жуткая лично для себя.       В щели оказалась пачка таблеток. Он принимает их уже очень давно, начиная с времён обучения в Оксфорде. Обычно помогает, хоть как-то улучшает состояние, заставляет продолжать бесцельное существование. Нейролептики. Лично ему хоть как-то снимает симптомы только Оланзапин.       Он шумно втянул носом затхлый воздух. На уставшее тело накатила волна спокойствия, сразу стало полегче. Метавшийся по комнате в странном припадке взгляд остановился на единственном предмете в этой комнате, что не был тронут разрухой. По середине комнаты, на пустом куске деревянного пола лежал помятый лист с его портретом. И теперь он понял: ему нужно встретиться с Василисой вновь.