Хрупкость василька

      Она ещё не знала, что спасла его от поездки в автозак. Не знала, что благодаря ей он написал часть первой композиции альбома. Но также и не знала, что она сама спровоцировала сильнейший приступ биполярного расстройства. Несмотря на это всё, она ему была просто необходима.       Звонок. Она опускает глаза, смотрит на вибрирующий в руке телефон. Неизвестный номер. Она сжимает пальцы, думая, стоит ли отвечать или это снова навязчивая реклама какой-то клиники, которая не стоит её внимания. Но что-то заставляет её поступить не так, как обычно.       — Да? — голос дрожит из-за стучащих от холода зубов.       — Вась, нам нужно увидеться, — она без труда узнаёт Мирона по его лёгким хриплым ноткам и красивому чисто питерскому говору.       — Как можно скорее.       — Это срочно? — громко спрашивает она, стараясь перекричать пронизывающий до костей завывающий ветер.       — Просто вы немного не вовремя.       — Где ты сейчас? — он не отвечает на её вопрос, тут же задавая собственный.       — Я за тобой заеду.       — Около… университета. Мирон Янович, может… не стоит? Зачем же вам так напрягаться?       — Жди меня, — он снова игнорирует все её вопросы, а голос звучит излишне серьёзно, в нём ощущаются странные нотки острой боли и страданий.       — Никуда не уходи. Скоро буду.       Он бросает трубку. Василиса вздыхает, зябко кутаясь в слишком тонкую для питерских холодов куртку. Переступает с ноги на ногу, тщетно пытаясь хоть как-то согреться. Мимо на высоких шпильках и в дорогих шубах проходят её одногруппницы, рьяно обсуждая что-то в привычной для них жеманной манере. Смотрят на неё с отвращением, потом о чём шепчутся, раздаётся ехидный смешок. До девушки доносится:       — Жалкое создание. Наверное, все маршрутки до её задрипанной общаги ушли. Придётся пешком идти бедняжке. А если замёрзнет, то никто её искать не будет. Верно, Варюша, так и лучше будет. Кому нужна эта замарашка из деревни? Так хоть страдать не будет. Кто вообще эту убогую сюда взял…       Василиса не смеет смотреть в их сторону, но и без этого чувствует, как ком подкатывает к её горлу. Она прикрывает глаза, ощущая, как горячие слёзы стекают вниз по щекам, не согревая, а лишь заставляя дрожать от холода ещё сильнее. Ей не плевать на их слова. С каждым годом, с каждой её удачей, с каждым сданным на «отлично» зачётом их ненависть к её личности только усиливается. Дрожащие руки прикасаются к груди в том месте, где должно находиться сердце. Оно у неё есть. И оно болит.       Около тротуара остановился чёрный BMW, мигая белыми светодиодами. Стоящие рядом девушки дружно ахнули, шептания стали более горячими, и все уже успели забыть про прошлый предмет обсуждения. Телефон Василисы завибрировал. На экране отобразилось краткое сообщение от уже знакомого номера: «Садись в машину». Губы задрожали. Она же просила его делать это не при людях.       Ветер подхватил её медные локоны, метнул их в лицо. Она выглядела просто нелепо, об этом свидетельствовали довольные её неудачей смешки со стороны. Василиса убрала волосы, чувствуя, как на глаза вновь наворачиваются слёзы. Она и без зеркала знала, что выглядит сейчас прескверно с покрасневшими и опухшими глазами, бледным лицом с отчётливо выделяющимися веснушками, растрёпанными и запутанными волосами. Но не посмела подводить его.       Они смотрят на неё с грубым отвращением, их чёрствые души так и брызжут ядом, но всё меняется в один миг. Дверь машины открывается под её неумелой рукой, и их лица в тот же момент вытягиваются от удивления. Презрение тут же превращается в чёрную зависть и искреннее непонимание. Как же, как ты вышло, что эта убогая садится в дорогую машину, а не они?       Тёмный салон. Запахи кожаных сидений, спиртного и мужского одеколона перемешиваются между собой. Так пахнет достаток, и она ощущает этот аромат впервые. Как только дверь за ней мягко захлопывается, машина трогается с места, унося её в неизвестность. А рядом сидит он. Их разделяют только большие чёрные пакеты, больше ничего, но даже от одного его взгляда она чувствует себя душно.       — Это… слёзы? — удивляется Мирон, когда замечает застывшие кристаллики под её глазами в свете включившейся подсветки.       — Ты плакала?       — Нет, — она никогда ему в этом не признается, просто не может рассказать о своих слабостях.       Он только озадаченно качает головой, но в ответ не произносит ни звука. Давить на неё он точно не будет. Какое-то время едут молча. Наконец Василиса поднимает голову, смотрит ему прямо в серо-голубые глаза, тихо, чуть хрипло спрашивает:       — Куда мы едем?       — Увидишь. Уже скоро.       Он пододвигает к ней один из пакетов, она с удивлением заглядывает внутрь. Что-то большое, чёрное, объёмное, явно какая-то верхняя одежда.       — Я подумал… там холодно, не хочу, чтобы ты простудилась, — слова с трудом срываются с его губ.       — Это пуховик. Теперь он твой.       Она залезла в полосатый пакет, вытащила оттуда длинную толстую куртку, полностью чёрную, отличавшуюся лишь посеребрёными молниями и едва заметной белой надписью на плече. Василиса прижала пуховик к груди, так сильно, словно не могла поверить, что держит в руках нечто подобное. Но потом неописуемая радость на её лице сменилась предельной серьёзностью с нотками подозрения. Она вытянула руки с курткой вперёд, тщательно осматривая драгоценный предмет, словно пыталась понять, за что ей такое чудо. Куртка упала на сиденье. Её глаза болотного цвета с особой болезненностью столкнулись с его мрачно-небесными.       — Я не могу его принять. Он слишком дорогой. Я… я запрещаю вам тратить на меня деньги.       — Прям-таки запрещаешь? — он рассмеялся, грубо, немного укоризненно, но с искренним весельем.       — А ты забавная девчонка. Бери и не думай! Я за него ни копейки не заплатил. Просто таким образом старый друг вернул мне долг. Это меньшее, что я могу сделать для тебя. Ты же ещё не знаешь, на какое безумство подписалась своим согласием.       Его глаза потемнели, но лишь на миг. Василиса почувствовала странный подкожный страх, словно только сейчас осознала, что едет неизвестно куда с мало знакомым человеком. Как она раньше не поняла этого? Не знала.       Она сняла свою старую истёртую куртку, зябко поёжившись, но вовсе не из-за холода, а от его заинтересованного, словно раздевающего взгляда. Он внимательно смотрел на её растянутый свитер, явно купленный на рынке, на её не слишком заметную полноту, которая лишь красила Василису, на сильные руки, грубые пальцы. Он видел в ней ту, что часами должна была следить за хозяйством: доить коров, пропалывать грядки, сажать семена, собирать урожай, готовить завтрак. Но она только выглядела такой. Начинка вовсе иная. Она по духу городская: это чувствуется в каждом сказанном ей слове, видится в её взгляде, ощущается в её движениях, слышится в её голосе. Будто эта девушка была рождена для того, чтобы оказаться в Питере.       Василиса пыталась понять, почему он так на неё пялится. В голове мелькали сплошь пошлые, отвратительно интимные мысли. Взгляд Мирона надолго остановился на её груди. Она чувствовала, как начинает краснеть, но тут же одёрнула себя, взяла в руки подаренную куртку и надела её. Удивительно, но она была ей точно впору. Мирон улыбнулся, теперь глядя только ей в лицо. Она и не знала, что он думал вовсе не о её формах. И он не знал, чего на самом деле опасалась Василиса.       Машина резко затормозила. Через затонированное стекло и густой вечерний туман трудно было понять, где они находятся. Новая волна страха окатила девушку с головой. Мирон словно и не замечал её нервно бегающего по салону взгляда. Он дал краткие указания водителю, спокойно попрощался с ним, распахнул дверь и вышел из машины. Василиса замерла. Водитель с интересом наблюдал за ней, потом светло улыбнулся.       — Он хороший человек. Вам вреда он точно не причинит. Это видно.       От этих слов легче не стало. Дверь открылась с её стороны, а за ней показалась и тёмная фигура Мирона. Он протягивал руку с целью помочь выбраться из салона, и ей больше ничего не оставалось, как принять этот жест доброй помощи. Пуховик, на удивление, смог уберечь её от пронизывающего питерского холода и безумной приморской влажности.       Машина уехала, стоило только им отойти на пару шагов от неё. Они стояли на пустой набережной, полностью окутанной густым сизым туманом. Рядом был спуск к воде, виднелась тонкая кромка льда на её поверхности. Василиса сразу поняла, что это Финский залив, вот только места этого не знала. И полная безлюдность её пугала.       Мирон поманил её за собой, к промёрзшей и покрытой лёгким слоем снега песчаной насыпи, по которой они спустились к ледяной глади. Из-за низкого клубящегося тумана кромка между песком и водой была неразличима, отчего создавалось странное ощущение свободы. Василиса вдохнула леденящий свежий воздух полной грудью, ощущая приятные покалывания в раскрывшихся лёгких. Пахло сыростью, удивительной и морозной, словно после дождя, но как-то иначе. И туман был другой, будто состоял из миллиона мелких снежинок. Такое явление зимой не часто увидишь.       — Как в Лондоне, — он улыбнулся, глядя на её полное воодушевления лицо.       — Люблю этот город. Вечно хмурый, серый, пахнущий озоном и влагой, дождливый и сырой. Это так... вдохновляет. Как и Питер. Здесь моё любимое место. Сюда почему-то стягивается туман со всего города. Странно, но красиво.       Задумчивость окунула его в водоворот разных мыслей. Он пытался понять одну вещь: его так тянет в Лондон, потому что он безумно любит Питер, или культурная столица привлекает его из-за тёплой нежности к «городу дождей и туманов»? Но так и не смог выяснить это у собственного сознания, так как из размышлений его вытащил неловкий вопрос:       — Значит, вы любите дождь?       Она не смотрела на него, словно и вовсе не ощущала его присутствия, а всё вглядывалась в мутную даль, как будто пытаясь что-то найти там. На заливе треснул лёд. Она даже не дрогнула от резкого звука.       — Да, — он наконец набрался сил, чтобы отвести от неё взгляд и ответить.       — Я тоже, — теперь она, прижав бледные замёрзшие руки к груди, смотрела на припорошённый снегом песок под их ногами.       — В деревне из-за этого меня считали безумной. Пока все сидели в тёплых домах, я бегала по полю, просёлочным дорогам, даже по лесу, наслаждаясь каждой каплей. Много болела. Но это меня не могло остановить. Ведь если любишь… какие могут быть преграды?       И снова она поражала его своей необыкновенной живостью, простыми, но очень глубокими словами, удивительной схожестью с ним. В отличие от других девушек, с которыми ему приходилось встречаться, она была такой… настоящей. Без искусственной внешности, клишированного мышления, поддельных эмоций. Она была идеальной героиней. Он бы создал именно такую для своего альбома. И строки вновь вспыхнули в его сознании с новой силой.

Она любит дождь, свободу, широкий простор, Но жизнь не такая: пред ней вырастает забор. Она сломается, она вполне заслужит мой укор, Но заслуживаю ли я её? Смертельный приговор…

      Он отвлёкся, услышав, как стучат её зубы. Она делала вид, что всё в порядке, это было видно по её расслабленному лицу и задумчивому взгляду, устремлённому вдаль, но всё её тело предательски дрожало от холода, особенно руки, которые она пыталась согреть тёплым дыханием и длинными рукавами свитера. Пришло время уходить.       — Ты замёрзла, — сухая констатация факта, но в голосе слышатся едва заметные нотки заботы.       — Пойдём. Я провожу тебя до дома.       — Не надо, что вы, — она встрепенулась, наконец взглянув ему в глаза, немного испуганно и сконфуженно.       — Я и так отняла у вас слишком много времени. Сама как-нибудь доберусь, не раз приходилось.       — Глупости. С тобой я хотя бы не чувствую себя… одиноко. И вообще… мне приятна твоя компания, Вась. В этом нет ничего такого, но… кароче, вчера меня прям прибило. Я написал немного текста. Впервые за месяц, понимаешь? И я уверен, что это благодаря тебе. Странно, но ты меня... вдохновляешь.       Она чуть наклонила голову набок, окинув всю его фигуру подозрительным взглядом. Не было причин для предубеждения. Но почему-то в её глазах болотного цвета, слегка поблёскивающих в свете одинокого фонаря, можно было отчётливо увидеть недоверие. Словно она не могла принять тот факт, что такой человек, как Мирон, считает её нужной. И он заметил в ней не только это. Ещё был страх, но вовсе не перед ним самим, а перед его возможными предательством, лживыми словами и действиями. Неужели у Василисы были причины для этого?       — Неожиданно… но приятно, — наконец произнесла она, смущённо улыбнувшись.       — А сколько ещё ждать вашего водителя?       Что-то в его сознании предательски хрустнуло. Он надеялся, что Василиса не спросит об этом, не обратит внимания, забудется в разговоре. Но теперь ему придётся сказать ей правду, горькую, мерзкую, постыдную. Ту, что наверняка опустит его в её глазах. Ведь нет ничего тяжелее, чем признавать своё низкое положение перед той, чьё восхищение было для него важно. Даже слишком, учитывая то время, что они знакомы.       — Такое дело, — он замялся.       — Я не хочу, чтобы об этом узнала пресса, но, надеюсь, этот разговор останется между нами. Никто не знает об этом, кроме самых близких. В общем… я на мели. В последний раз денег хватало только в ближайшие месяцы после участия в семнадцатом независимом рэп-батле. Потом лишь крохи. На поесть, поспать в тепле, иногда что-то позволить себе из одежды. Машину позаимствовал у друга. Чтобы тебя не разочаровать. Так что, если торчишь со мной из-за денег… сейчас самое время уходить.       Она молча изучала его лицо, останавливаясь то на потемневших глазах, то на потрескавшихся губах. Василиса проворачивала в голове каждое его слово, раздумывала над его тоном, мелкими чертами речи, выдающими его крайнее беспокойство. Она давно знала свой ответ, но всё не решалась его озвучить. Но вскоре на её губах появилась мягкая улыбка. — Теперь я ещё больше восхищаюсь вами. Ведь то, что вы всё это делаете не ради денег… это похвально. Теперь я точно верю в искренность ваших текстов. Вы близки народу, а народ близок мне. Если я разочаруюсь в вас — разочаруюсь и в себе.       И вот снова она заставила его убедиться в судьбоносности их встречи. Хитрая ухмылка на его лице значила одно: если всё пройдёт хорошо, она останется с ним… навсегда?

***

      Светлые оживлённые улицы центра Петербурга сменялись узкими тёмными улочками, дворами-колодцами, опустевшими набережнами. Мирон хорошо знал этот город. Даже слишком. Эмиграция не смогла стереть из памяти воспоминания из детства, а тех лет, что он живёт здесь после возвращения из Англии, вполне хватило для того, чтобы прошерстить город вдоль и поперёк. Поэтому он прекрасно знал, как добраться до общежития при СпбГУ.       Они говорили практически без остановки и совершенно обо всём: о их детстве, предпочтениях в кухне, вредных привычках, политических взглядах, мировоззрении, любимых вещах. Василиса никогда не спорила с ним, не перечила, даже если была не согласна с его мнением. Ведь это мнения, они могут различаться, и она понимала это, в очередной раз заставив Мирона задуматься о её особенном менталитете.       На Невском проспекте он отвлёкся, чтобы черкануть автограф молодой паре. Василиса отнеслась к этому с пониманием: отошла в сторону, делая вид, что они не знакомы. Она прекрасно осознавала, что лишние сплетни в интернете ни ей, ни её спутнику ни к чему. Когда парочка удалилась, Мирон повернулся к ней, стоявшей в каком-то волшебном одиночестве у фасада здания. Она тщетно пыталась согреть правую руку, сильно отличавшуюся по цвету от белой: от холода она опасно побагровела и начала отдавать синевой.       — Замёрзла?       — Немного, — она пожала плечами.       — Пуховик шикарный, честно, но не практичный, особенно для долгих прогулок без перчаток. Моя куртка… что теперь с ней?       — Я попросил Виктора отвезти и её, и пару… личных вещей, которые я по дороге приобрёл, к себе домой. Так удобнее. Я потом верну её тебе, обещаю. Так, а… в чём проблема пуховика?       — Один карман, — она криво усмехнулась.       — Модно, классно, самый писк, но не удобно. Простите. Я должна быть вам благодарна за щедрый подарок, но… я стараюсь не лгать.       — Всё в порядке, — на его лице возникла тень скромной улыбки.       — Скажу Максу, учтёт в будуших коллекциях. Но твоя рука… я не могу допустить атрофирования.       Его пальцы, удивительно тёплые и шершавые, легко коснулись тыльной стороны её ладони, но Василиса тут же отпрянула. Уже как четыре года она боялась касаний. Прямых, кожа к коже, тело к телу. В её глазах Мирон заметил очень странный, глубинный страх, словно эта мелочь задела давно забытые старые воспоминания, всколыхнула ряску на лесном болоте. Он попытался как-то её подбодрить, но вышло крайне жалко:       — Не бойся, я же не кусаюсь. Ничего такого, просто руку твою согрею. Вась… всё хорошо?       — Д-да, всё в порядке, — она помедлила, кусая губу, и на бледной коже яркие ранее веснушки стали почти неотличимы.       — Я не вас боюсь. И… не спрашивайте, это не важно. Я не могу вам об этом рассказать… пока что.       Она сама тянет к нему дрожащую руку, и он стискивает её своей, отдавая всю возможную горячую энергию. Он сжимает её ладонь в кулак, полностью накрывая своей, чтобы лучше сохранить тепло. Осторожно, с некоторой опаской, мягко поглаживает её, чуть сильнее растирает, кладёт в свой карман. Он смотрит в её чуть влажные глаза, замечая явную борьбу со страхами.       Они идут дальше, но уже в странном молчании, которое лишь изредка прерывается парой невзначай брошенных фраз. Чувствуется явное напряжение, неуютность, даже смущение, но оба молча про себя подмечают: им это нравится, несмотря на всю очевидную странность. И вот, они уже около здания общежития.       Он нехотя отпускает её руку, уже потеплевшую и едва бледную. Она молча кивает головой в знак благодарности, встаёт на ступеньки. Потом, задумавшись, делает пару неуверенных шагов назад. Останавливается. Он чувствует, что Василиса хочет что-то спросить.       — Можно… — нелепо срывается с её губ.       — Да.       — Слухи в интернете гласят, что у вас есть девушка… даже жена. Диляра. Это же… куртка её бренда, верно? OUTLAW. Ваши отношения… и наша прогулка… как она к этому отнесётся?       Он усмехнулся и в некой задумчивости сложил руки на груди. А Василиса удивительно хорошо о нём осведомлена! И, к сожалению, легко верит всему прочитанному.       — Хочешь знать правду? — в вопросе звучала странная ирония.       — Нет у меня девушки. Мы пытались, но… тяжело со мной. Если не испугаешься, продолжишь общаться, то поймёшь. Мы хорошие друзья с Дилярой, коллеги по бизнесу. Получаю небольшую долю с их с Максом совместного бренда, на неё и живу. Забавно, история про кольца… она вышла замуж, это правда, но за Максима. Скрывает это. Её личное дело, но слух про нас, на удивление, её устраивает. Чем дальше журналисты от правды, тем целее её семья. И меня фанатки уже не долбят. Правда, это, скорее, из-за того, что я уже староват для них. Но… не важно.       В миг её лицо посветлело, а веснушки загорелись с новой силой. Она улыбнулась, прикусывая губу и даже не осознавая, насколько кокетливо она это делает.       — Да вы ещё в полном расцвете сил, за это не беспокойтесь, — она странно хихикнула в кулак и отвернулась, напоследок только бросив:       — Прогулка была чудесной! Если что, звоните — повторим.       После этого он видел только её быстро удаляющуюся спину, даже не успев задуматься о её странном, выходящим за её собственные рамки приличия поведении.

***

      Дверь маленькой комнатушки со скрипом отворилась. Василиса, стараясь не выдавать свои эмоции, расстегнула длинный пуховик и потерла замерзшие до костей руки, облегчённо при этом выдыхнув. Но её одногруппница и по совместительству соседка по комнате, сидящая за столом с лампой для гель-лака, всё же заметила явные изменения.       — Подружка, откуда такая классная куртка? — в её тоне не было ни капли зависти, только любопытство и живой интерес.       — Да так, — Василиса махнула рукой, делая вид, что это сущий пустяк.       Девушка встала из-за стола, пару раз подула на свежеокрашенные ногти, а потом подошла к подруге. Жёсткие чёрные волосы, стянутые в тугой высокий хвост, чуть приподнятые узкие изогнутые брови, прищуренные карие глаза, сложенные на груди руки, — она всё равно добьётся своего. В любом случае.       — Ла-а-адно-о-о, — протянула Вася, надевая домашние тапочки.       — Это подарок.       — От того интересного мужчинки?       — Марин, ну от какого такого мужчинки? — она закатила глаза от недовольства и нежелания быть раскрытой.       — Да от того! С которым вы тут мило болтали, — девушка взяла подругу за руку.       — Папика себе нашла, признавайся! Он же совсем лысый! Даже из окна видно.       — Ему всего тридцать шесть! — мгновенно вспыхнула Василиса, тут же выдавая себя с головой. Но вовремя опомнилась.       — И вообще, причём тут папик? Я с ним едва знакома. Просто с ним очень приятно беседовать… интеллигентный, воспитанный, интересный. Ну, вот что ты пристала!       Марина усадила подругу на кровать, схватила её за обе руки и придвинулась к ней поближе, в мечтах услышать ещё что-то интересное. Будучи невероятной сплетницей, она желала знать абсолютно всё, даже если это никаким образом не касалось лично её.       — Ну, Вась, и кто он? Чем занимается? Как познакомились?       Девушка задумалась. Она знала, что Марина теперь ни за что от неё не отстанет или, что ещё хуже, обидится. Но говорить правду она считала нецелесообразным. Не хотела подставлять Мирона, лишние слухи только навредят ему. А врать подруге… да и не умела она. Пришлось как-то выкручиваться.       — Начинающий бизнесмен. Немного писатель. Познакомились на митинге. Всё.       — И без пикантных подробностей? — Марина обидчиво надула и без того пухлые губки.       — Вот всё тебе расскажи! — наигранно возмутилась девушка, игриво сталкивая подругу с кровати.       — Не было никаких подробностей. И, вообще, иди лучше маникюр доделай!       Марина ласково улыбнулась, снова уселась за стол, лишь раз усмехнувшись:       — Будут у тебя подробности, Вась, скоро будут!..