Хрупкость василька

      — Да не было у нас с ней ничего! Друг… ты что, не веришь мне?       Ваня, натянувший на себя валяющуюся на полу одежду, выглядел удивительно жалким и сломленным: его независимость ещё никак не означала того, что он желает потерять доверие друга. Да и, в конце концов, он же ни в чём не виноват!       Мирон, хмуро насупившись, мерил шагами комнату, то и дело бросая недовольные взгляды на кутавшуюся в одеяло все ещё голую Василису с растрёпанными до невозможности волосами. Кажется, она ещё не совсем верила в происходящее. Но это, как он думал, ничуть её не оправдывало. Надо же, проснуться с утра в неглиже, в обнимку с бутылкой, на его кровати, так ещё и под боком у человека, которого видит второй раз в жизни! Не слабо для забитой тихони с ПТСР из-за изнасилования.       — Как оправдаешься? — довольно грубый ответ и практически испепеляющий взгляд.       — Просто расскажу, как все это было, — пожал плечами, но вышло не так нарочито равнодушно, как хотелось бы.       — А ты? — Мирон повернулся в сторону Василисы.       — А я… я, честно говоря, Мирон Янович, помню всё урывками. Что-то исчезло из памяти. Видимо, — она поморщилась, касаясь пальцами затылка. — Сильно приложилась, когда поскользнулась на шампанском.       — Поскользнулась на… что?! Что за бред? — переводит взгляд то на одного, то на другую. — Какого хрена? Что вы вытворяли, пока я был в отключке?       — Это долгая история, Мирох. Лучше присядь. И достань из тумбочки вискарь. Поверь, он тебе понадобится…

***

      — Так вот, ты представляешь, он мне такой кричит: «Эй, Охра, брось бутылку!» Ну я и бросил… кто же знал, что это окажется сынок какого-то авторитета. И что она попадёт ему прямо в голову…       — Выкрутился же как-то? — с усмешкой она обернулась, на секунду отвлекаясь от мытья посуды. Судя по блестящим глазам, он выпил уже достаточно.       — Мирон подсобил. В очередной раз, — отхлебнул из бутылки снова. — Ты даже и не знаешь, сколько раз он вытаскивал меня из передряг. Ну, и я его теперь тоже.       — Настолько хорошие друзья?       — Я бы сказал, просто ужасные. У хороших друзей нет проблем. Они не знают, что это такое — нестись по ночному городу и прятаться в мусорном баке где-то в тёмной подворотне, избегая облавы. Бухать как в последний раз. Делать уколы в задницу, в конце концов. Только ужасные друзья самые верные.       — Странная философия, — Василиса пожала плечами, закручивая ржавый кран на раковине.       — Жизненная. Вырастешь — поймёшь.       — Как скажешь, — усмехнувшись, пожала плечами. — А сейчас, наверное, стоит заканчивать. Думаю… тебе лучше остаться здесь. Я бы… побеспокоилась.       — Обо мне? — заинтересованно повёл бровью, чем вызвал у неё розовый отблеск на щеках. — Я думаю, мы недостаточно для этого знакомы. Но я все равно останусь: Янычу с утра будет о-о-очень хреново. Не против, если я разделю с тобой кровать?       — Что?..       Зеленые глаза округлились от ужаса: конечно, он был немного пьян, но чтобы настолько… к чему эти похабные подмигивания и ужимки? Он издевается над ней?! Она было двинулась к столу, но закружившаяся голова не дала до него дойти: только тонкие пальцы задели стоящую на нем бутылку и опрокинули её. Стекло оказалось добротное, крепкое — на пол полилась золотистая струя, но в целом, шампанское осталось целым.       — Василиса, ну, какого хрена? Че случилось? Я же ничего такого…       — Я вытру пол, — от её голоса веяло холодом. — Я тебе доверилась, а ты так со мной. Я бы уступила тебе кровать, поспала на ковре. Не сложно. Но это… перебор.       Потянулась за тряпкой, лежащей у раковины. Чуть оперевшись на неё, тяжело вздохнула: очень трудно делать вид, что ты здорова, когда это не так; и ещё труднее — создавать видимость безразличия, когда твоё доверие мерзко предают. Было в нем что-то… знакомое, но, кажется, Василиса ошиблась. Наивность снова сыграла с ней злую шутку.       В задумчивости и усталости, она совершенно потеряла координацию. Неожиданно для себя перестала контролировать движения правой ноги, которая резко отъехала вперёд, словно по маслу. А она и не думала, что шампанское может быть таким скользким, а её тело таким громким и хрупким при падении. Удар пришёлся на голову, и это могло значить только одно: ей придётся здесь задержаться.       — Ты там как, нормально? — он выглянул из-за стола, практически загораживая свет от люстры на потолке.       — Да зашибись… — протянула Василиса, щурясь от боли и обиды. Молодец, выпендрилась, пошла на поводу у гордости и сомнений.       — Лучше бы ты пила, — горько усмехнулся, приподнимаясь со стула.       — Лучше бы ты помог.       Ухватившись за его крепкую руку, как за последний в её жизни спасательный круг, она с трудом подняла себя на ноги. Головокружение усилилось, став практически таким же невыносимым как в первый день пребывания в квартире Мирона. Но всё же она не ощущала это как что-то серьёзное: боли почти не чувствовала, только досаду и потерю себя в пространстве мира. Взгляд упал на руки: липкие, запачканные (видимо, хозяин квартиры и правда убирался на кухне не так часто), противные. Серый домашний костюм тоже весь в шампанском и требует стирки.       — Прости… — виновато скривилась, обратив внимание на то, что Ваня тщетно пытается отряхнуть руки.       — Забей. Сам виноват. Я… да я не имел ввиду ничего такого! Поверь, в том обществе, в котором я нахожусь, просто спать — не переспать! — с практически незнакомым человеком в порядке вещей. Я не хотел тебя обижать и, тем более, поднимать неприятную тему. Я…       — Вань, — она болезненно и устало облокотилась на него. — Всё в порядке. Я тоже ошиблась. Но сейчас… я без тебя не справлюсь. Помоги, пожалуйста.       Слов больше не понадобилось. Не спрашивая разрешения и особо не задумываясь о последствиях, он не без труда, но поднял её, подхватив под колени и плечи. Василиса не стала сопротивляться — после всего произошедшего пришлось просто довериться ему. В конце концов, в его действиях нет злого умысла, да и она не в силах сейчас что-то сделать сама. Падение было финальной точкой этого дня для открытия у неё старых ран и полнейшей беспомощности. Предыдущих событий хватило для сильного толчка, который довел её до крайности.       Он нёс её в ванную, что казалось логичным — но не для Василисы. Когда её ноги в мягких плюшевых тапочках коснулись холодного чугуна, она вздрогнула от неожиданности, почувствовав, что скользит и не может держаться прямо. Ногти вцепились в его предплечья, тщетно пытаясь удержать тело в устойчивом положении.       — Что… ты… делаешь?       — Тебя надо помыть.       — Это сейчас самое важное?! — прохрипела как можно громче и злее: она не видела в этих действиях абсолютно никакой логики.       — Да, — совершенно спокойно. — Ты вся в шампанском! Да и горячая ванная поможет расслабиться…       — Выйди, — безнадёжно и болезненно.       — Но…       — Пожалуйста. Я постараюсь сама. В крайнем случае… падать не высоко.       Он вздохнул, но потом на губах возникла довольная усмешка: такой он её и помнил — нежным, но очень настойчивым цветком. Васильки живут не долго, кажутся хрупкими и ранимыми, но они всеми силами цепляются за те несколько дней существования, которые им отведены судьбой. А еще они не любят далеко отходить от природы — и почти сразу погибают в хрустальной вазе. Василиса такая же. И сейчас ей нужно сделать всё самой, как она и хочет.       — Хорошо, — он осторожно опустил её на дно ванной, убедившись, что сидеть она в состоянии и с головокружением. — Вещи кинь на пол, я застираю потом. Осторожнее, прошу тебя. Я зайду, проверю, поэтому прикройся шторкой. Не хватало мне ещё твоей потери сознания по тем или иным причинам.       Горячая вода накатила на неё приятной усталостью: как в тёплом одеяле холодной зимой в деревне. Мышцы расслабились, головокружение стало менее заметным, но появилась сонливость. Кое-как протерев себя мочалкой с гелем, имевшим запах турецких пряностей, она смыла тревогу душем и выключила воду. В тот же момент раздался стук в дверь.       — Заходи, — Василиса слегка отжала волосы, избавляя их от излишней влаги, и выглянула из-за шторы.       — Вот, это что-то нормальное. У Яныча лучше не было, — Ваня протянул ей полотенце, не достаточно большое, чтобы укутаться в него полностью, но в целом вполне приличное.       Пока она вытиралась, мужчина был занят более важными делами: такими, как прикончить бутылку шампанского, точнее то, что от неё осталось. Удивительно, что он был недостаточно пьян для того, чтобы рухнуть замертво или хотя бы пошатнуться. Но и недостаточно трезв для того, чтобы действовать разумно.       — Так, принцесса, сейчас надо донести тебя до кровати.       — Прости… что? — из под полуприкрытых глаз вспыхнуло удивление.       — Ничего, что могло бы опорочить твою честь. На, держи бутылку, — Ваня всучил ей сосуд, в котором больше не было ни капли шампанского. — Не будем мусорить у Яныча в ванной. А я подержу тебя.       — Опять?       — Снова. Но нас же это больше не парит, верно?       — Надеюсь… надеюсь, я об этом не пожалею.       Василиса испытывала мучительную боль, когда его шершавые руки касались оголённых частей её тела. Но была настолько ослаблена и потеряна в пространстве, что не хотела этого чувствовать — а даже если и ощущала, то не до конца осознавала, что агнония постепенно утихает. Давно стоило привыкнуть к касаниям. Не такими способами, конечно, но разве у неё был выбор?       Он был удивительно бережен с ней: даже Мирон Янович казался более холодным и отстраненным, несмотря на то, что их связывало что-то гораздо большее, чем её с этим человеком. Мокрое плечо коснулось серых простыней — всё же она была слишком слаба, чтобы справиться со своим телом и завершить уход должным образом. Пальцы всё ещё крепко сжимали бутылку, словно плюшевую игрушку, не желая отпускать её от себя. Слегка остывшую, её ласково укрыло тёплое одеяло, будучи подоткнутым со всех возможных сторон. Около уха прозвучало:       — Тебе нужно отдохнуть. Если что, я рядом.       «Почему он так нежен со мной? Почему…»       Она и не заметила, как погрузилась в глубокий спокойный сон, продолжая обнимать бутылку из-под шампанского и что-то неразборчиво мычать себе под нос. Ваня усмехнулся, заметив это, и рухнул рядом, даже не раздеваясь. Всё же, он был пьян. Сильно, и ведь только сейчас понял это.       Василиса пахла турецкими травами и святой наивностью. Её мокрые волосы намочили подушки, но ему было плевать. Даже не осознал, как уткнулся в них носом, соблюдая почтительную дистанцию остальными частями тела. Он не испытывал к ней никакого влечения. Ни грамма. Это были совсем другие, по-особенному братские чувства, которых не заслуживала ни одна другая девушка.       «Я должен защитить её. После всего, что было тогда, это меньшее, что я могу сделать…»

***

      — С чего вы вообще взяли, что я поверю в этот бред? — скорее с удивлением, нежели с упрёком.       Они молча уставились на Мирона: она, всё ещё кутавшаяся в одеяло, — смущённо и с надеждой; он, уже одевшийся, — дерзко и с напором. И мужчине не оставалось ничего, кроме как просто взять и поверить. Ваня не стал бы лгать так коряво, Василиса, похоже, врать и вовсе не умела.       — Ладно, — он плюхнулся между ними, потирая ладонями потный лоб. — Надо заняться чем-то полезным. Ты, — бросил в сторону девушки. — Оденься… скажем, в мою футболку. Хоть что-то… Так, а с тебя, — Евстигнееву достался более суровый взгляд. — Нормальная одежда для неё. Нет, не сейчас. Позже. Сейчас мы с тобой быстро пройдёмся по намёткам концертной программы. Васька, иди в ванную. Надеюсь, ты в состоянии?       Она, не проронив ни слова, кивнула головой и, следуя указаниям Мирона, занялась поиском «той самой» футболки. Затем вышла из комнаты, оставляя друзей наедине. И Ваня прекрасно понимал, что обсуждать они будут вовсе не концерт, а то, что произошло этой ночью.       — Скажи мне, друже, — начало было весьма спокойным. — Нахрена ты надрался, как свинья? Ещё и девочку в это втянул…       — Ты слышал всю историю, — как всегда, абсолютно невозмутимо. — Она не пила. Она упала.       — Но ты серьёзно предложил ей переспать?!       — Да не переспать, ну ёмаё, Яныч, и ты туда же! –терпению пришёл конец. — Я бы никогда! Вот за тебя не ручаюсь…       Мирон вскочил, крепко сжав кулаки. Казалось, что он сейчас набросится на друга, но что-то не дало: наверное, осознание того, что Ваня в чем-то, но был прав. В отличии от Евстигнеева, он не всегда мог держать эмоции под контролем. И был достаточно неразборчив в связях, в то время как бэк-мс ограничивался лёгким флиртом и не сразу прыгал в койку.       — Не с ней, — в задумчивости отвернулся к окну.       — Да уж. Лучше подумай о чем-то более важном, — тяжёлая ладонь легла на его плечо. — Например, о концерте. А ещё лучше — о новом альбоме…       — Бро, далеко ещё до этого, — горькая усмешка.       — Тогда на что она тебе сдалась, а?       Мирон ответить так и не успел. Скрипнувшая дверь оповестила о том, что в комнате появились лишние уши. Теперь всё внимание было уделено Василисе, которая удивлённо хлопала глазами, переводя взгляд с одного на другого. Повисло неловкое молчание. Кто-то был обязан его нарушить.       — Так, ты обещала помочь мне с… так сказать, лечением, — внезапно вспомнил мужчина.       — Это не лечение, — смущённо потирая предплечье, она прожигала взглядом пол. — Это… смирение. Вам нужно понять, как жить с тем, что имеете. Предотвратить не сколько переход стадий из одной в другую, а скорее резкий скачок между ними. Вам стоит… пробовать то, на что вы никогда не решались. Как заново узнавать мир, чтобы потом осознать себя. Мне это очень помогло.       — Звучит как план на жизнь, — усмехнулся Ваня, подмигивая девушке. — С чего начнём? Прыжки с парашютом? Поедем в Грецию? Сожрём лягушку?       — Ну, — Василиса густо покраснела. — Я хотела бы для начала предложить что-то более… домашнее.       — Что именно? — Мирон казался уже более заинтересованным.       — Давайте посмотрим Сумерки, — шёпотом и на выдохе.       Реакция Евстигнеева была мгновенной и максимально красочной: он, совершенно офигевший, покрутил пальцем у виска, словно осуждая. Потом резвыми движениями направился к двери, чтобы покинуть место, где предлагают настолько абсурдные и безумные идеи. Но был задержан крепкой рукой своего друга, схватившей его за ворот толстовки.       — Что не так?       — А, ты, видимо, не смотрел… ну, держись, бро, — кривая усмешка. — А я больше не вынесу!       — Что там такое?       В ответ — молчание. Евстигнеев все же вырвался из хватки и вышел из комнаты, едко ухмыляясь. Махом руки Мирон приказал Василисе не следовать за ним: видимо, друг хотел снова что-то обсудить. Наедине. Либо он просто корчил из себя придурка.       — Ты что-то хотел?       Ваня поднял взгляд и отвлёкся от шнуровки кроссовок. В нём было намешано много разных чувств: и прямая уверенность, и странные сомнения, и желание помочь, и ревностная защита. Он распрямился, всем своим видом показывая другу серьёзные намерения и своё настоящее превосходство.       — Я бы хотел, чтобы ты не поступал с ней, как с остальными, — ледяная сталь в голосе. — Не использовал в своих целях. Она… я узнал её лучше и понял, как ошибался тогда. Надеюсь, она не задержится у тебя надолго. Но успеет помочь. На этом всё.       — Многого хочешь, — холодная усмешка. — Я сам решу, как распоряжаться своей жизнью. И ей в том числе.       Евстигнеев был не просто разозлён этими словами, он словно обезумел от ненависти. Резкие движения, крепкая хватка, прижатая к спине стена, тяжёлое дыхание. Его друг и учитель только раздражённо хрипел что-то нецензурное ему в лицо и старался не сдавать позиции. Мирон был скорее удивлён, чем разозлён, но менее противно от этого не становилось.       — Если ты причинишь ей боль, — процедил сквозь плотно стиснутые зубы. — Хоть самую безвинную. И я это замечу. Можешь попрощаться с нашей дружбой.       — С чего вдруг… такая забота? — тяжело и с хрипами, но не переставая ухмыляться. — Чего в ней такого… особенного?       — Ты не поймёшь, — отпуская, рыкнул как-то слишком болезненно. — Нужно исправлять ошибки прошлого.       Мужчина с трудом успел отдышаться, как услышал грубый треск закрывшейся входной двери. Ваня ушёл, оставив после себя запахи боли и сомнений, из-за которых Мирону захотелось перестать дышать.

***

      — Я знаю, кто ты… — с придыханием и нотками испуга.       — Скажи, Белла, скажи это громко! — уверенно и с напором.       — Ты вампир!       Мирон уткнулся носом в холодные ладони и глухо застонал: драма ради драмы — как это можно смотреть? Но Василиса, видимо, была из тех, кому такое нравилось: в её взгляде читались интерес и сострадание.       Они сидели на кровати, наблюдая за происходящим на бледном экране, который проецировал на серую стену старенький проектор. Она — кутаясь в шерстяное одеяло, он — ограничившись лишь своим халатом и тонким пледом, накинутым на ноги.       Она посмотрела на него, не скрывая своего восторга, но столкнулась со скукой и кончающимся терпением. Нахмурилась, но продолжила просмотр.       — Это что за херня?! — не выдержал мужчина. — Я больше не могу, давай другое…       — Вы обещали смотреть до конца! — обиженно, но с очевидным ехидством. — Терпите теперь!       Через два часа жутких мучений наперебой с попытками заснуть или просто потерять слух просмотр был закончен, и завершили его две диаметрально противоположные личности: довольная, по-особенному вдохновлённая Василиса и уставший, злой, словно после неудачного тура, Мирон.       — И чем это должно было мне помочь? — возмущённо и совершенно недовольно процедил, собираясь достать бутылку виски из тумбочки: если после рассказа Евстигнеева пить мало хотелось, то сейчас его ломало от жажды после пережитого ужаса.       — Терпеть. И понимать, что вы в жизни не главный страдалец. Неужели вы не увидели себя в одном из героев?       — Только не говори, что…       — Да, этот, как вы выразились «упырь лохматый» очень на вас похож: ноет, всех от себя отталкивает, подсел на наркотики в каком-то смысле…       — Я же сейчас не посмотрю на то, что ты больная девушка!       — Правда глаза колет?       Она была настолько серьёзной и уверенной, что мужчина поперхнулся от удивления. Она снова осуждала его, снова выводила из себя и… снова заставляла его прогибаться под чувством стыда.       — Ладно, мне нужно об этом подумать, — ящик тумбочки с треском задвинулся. — А пока… давай перейдём на «ты». Окончательно.       Она улыбнулась, пряча раскрасневшиеся щёки в краях одеяла.       — Давай.