Февраль\\ двадцать девять

на учёбу не пошел, пропустил уже шесть семинаров. шесть увлекательных семинаров по два часа. сегодня узнал бы про интеллектуалов во Франции, но не узнал

      — Извините, у вас сигареты не будет?        Энни пришлось оторвать взгляд от неба и опустить голову, но не сильно. Девчонка, на вид лет шестнадцати, что стояла перед ней, всё равно была выше.        На проспекте было как обычно неспокойно. Прохожие, получив пару мокрых пощёчин от ветра, торопились спрятаться в сыром переходе. Разговоры обрывались шумом машин, и в воздухе на мгновения зависали невнятные окончания. У каждого здесь была своя ноша: шуршащие пакеты продуктов или оставленный городом берцовый отпечаток усталости на лице.         Энни было тревожно, словно вместо асфальта люди, бездумно перебирающие ногами, давят её: раз-два-раз-два-раз... Такое же душевное смятение она испытывала, когда смотрела в детстве на марширующие мультяшные молотки из клипа Pink Floyd. Девчонка напротив, конечно же, вряд ли его видела.       — А что, дудка разрядилась? — Энни кивнула в сторону группы подростков, стоящих возле арки. Легко одетые, они громко смеялись и курили все те странные штуки, похожие на флешки, названия которых Энни никак не могла запомнить. В её школьные годы вейп не был так распространен.        Школьница смущенно посмеялась в ответ, приглаживая спутанные ветром волосы. На веках сияли синие блестки. Красиво. У Энни так не получается.        — Ну ладно, — она полезла в карман куртки за пачкой и достала две сигареты. Одну едва только протянула девчонке, как та бросила приторное, как вейп, «спасибочки» и убежала к друзьям. Другую сигарету зажала меж губ, щёлкнула зажигалкой.       А ведь Энни через пару недель исполнится двадцать три, и подобные прогулки давно кончились. Табак больше не вызывает головокружения, только желание превратиться в пыль по утрам без дозы никотина. И даже тяжесть в груди скорее была связана с выкуренным за день. Ведь если бы существовало приложение, подобное шагометру, её дневная норма никотина уже была бы достигнута.       Энни стояла под аптечной вывеской, в метрах трёх от арки.  Она не видела, кто поднимается на проспект из метро. Люди задевали её взгляд, появившись из-за угла: нервные и не очень, в наушниках или без, с цветами в руках или пока только с мятыми купюрами. Не находился только тот, кого она ждала всё это время. Тлела вторая за последние 10 минут сигарета. На третьей она психанет и уйдет. Она уже решила. А небо оставалось таким же: блеклым, невыразительным, ни следов самолётов, ни облаков.        Почему-то в детстве она часто видела белые дорожки, рассекающие небосклон. Отец даже учил её предсказывать погоду по ним. А когда ей было года четыре, водил её военный аэродром за город смотреть выступление пилотов. Правда запомнился ей только закладывающий уши рокот, а не мертвые петли. И трава была очень зеленой, а небо слишком ярким. Папа дал ей сфотографировать самолёты на старую мыльницу, а у неё ветром унесло панамку. Ещё стекла иногда в школе дрожали, а учительница не могла перекричать гул. Энни могла прослушать весь урок, пока наблюдала за летающими над аэродромом, что располагался в нескольких километрах от школы, железными птицами. Таким было детство в маленьком провинциальном городе середины нулевых. А здесь выцепить след на небе было настоящей удачей.  Все полеты над столицей запрещены, даже дронов. И хотя живёт она уже пятый год вдали от дома, иногда эта нескладность, неправильность выбивает её из привычного ритма.        Сигарета дотлела до фильтра. Компания подростков скрылась в переходе. Энни вновь потянулась в карман за пачкой, когда увидела того, кто опаздывал уже на 20 минут. Райнер шел со стороны перекрестка. Когда она заметила его, показалось, что это прежний он, большой и статный, с неизменной застывшей улыбкой. Без щетины, правда, выглядел непривычно молодо. Энни даже подавила смешок. Шагал, огибая толпу, напролом к ней, кутаясь в светлый плащ. Набрал чутка — это она заметила, только он распахнул его и достал букет жёлтых тюльпанов из-за пазухи.       — Ты издеваешься, — она закатила глаза, принимая цветы, — давай только без дурацких поздравлений про красоту, женственность и далее по списку. Плюс ты опоздал.       — Прости, увидел у бабули и не удержался. Да и все с цветами, праздник же.       — Заткнись, — она хлопнула его букетом по плечу. В последний раз ей дарил цветы Берт, и не то чтобы она была сильно рада и впечатлена. И теперь они не к месту, эти жёлтые тюльпаны. Энни вытянула их перед собой, держа двумя руками, как нагадившего котёнка. Как ей себя вести? Уместно ли пошутить глупо, предложить закурить или что? Райнер запустил руки в карманы, но сигарет не достал. Покачивался на месте с носка на пятку, кидая взгляд за голову девушки, будто высматривал кого-то. Она задумалась, помнит ли он вообще их последнюю встречу.               Когда на объявление о поиске комнаты откликнулся Райнер, Энни достаточно сильно впечатлилась, чтобы завязать диалог. Конечно, ее не столько интересовала двухкомнатная квартира в Курасовщине, сколько изменения в жизни бывшего друга за время, что они не виделись.       Они тут же, на проспекте, зашли в универсам «Центральный» — место знаковое для всей бывшей компании. Энни давно не заходила сюда, но сам кафетерий на первом этаже, не изменяющий интерьера, перенес ее на года четыре назад. Первый курс, ни гроша в кармане, и стопка водки вместо шота в баре. Зимой здесь можно было проторчать несколько часов у высокой стойки перед панорамными окнами, украшенными гирляндами, смеяться и наблюдать за проспектом. Высокие потолки с лепниной, блестящими люстрами, изображения рабочего класса на стенах, продавщицы в чепчиках перед витринами с пирожными и булочками — всё будто осталось законсервированным в советской эпохе. И не смущал ни стойкий запах спирта, ни просящие рубль на рюмку пьяницы. Пик подбивала их рассказать жизненную историю взамен, а Энни и Бертольду скорее было жаль этих людей. Некоторые были образованными и интеллигентными мужчинами, и девушка не понимала, как из жизнь могла скатиться на такое дно. Потом, кажется, она стала понимать, наблюдая за Райнером.       Сделали заказ — два стакана кваса и смаженки. Райнер сказал, что не будет алкоголь, и Энни понимающе кивнула. Она присела за высокий барный стул, а Райнер стал рядом, опершись локтями на стол. Так их головы даже оказались на одном уровне. Энни сделала глоток и оглянулась: справа от нее молодой парень с лохматой собакой открывал банку пива, в углу за столиком семейные пары кусали кремовые пирожные. Где-то раздавался звон рюмок и возгласы «за дам». Молодых девушек с букетами не было вовсе. Энни отодвинула цветы подальше от себя. Вместе с Райнером они не выглядели, как парочка, скорее нелепое свидание из тиндера, и ещё меньше походили на старых друзей, внезапно вспомнивших друг про друга.       Они с Райнером знали друг друга с первого класса, но делить одну пачку кэмела на двоих стали только в девятом. Их дружба была выгодным делом. Родители тесно общаются, а подростки прикрывают друг друга, пока один не делает домашку, а вторая прогуливает тренировки по тхэквондо.       Однако реанимировать эту дружбу было поздно. Энни чувствовала, что им особо и нечего друг другу сказать. Шесть лет дружбы, два года разрыва — они чужие, связанные лишь сетью общих знакомых и совместными воспоминаниями. Перехотелось даже углубляться в его рассказы. Отчислили, чуть не выпилился, полежал в Новинках, получил военник, теперь работа на стройке, качалка, поступление на заочку и больше года чистоты. Так держать, Райнер.       — А ты что? Знаю, мать много про тебя наговорила. Не сердись.       Энни поморщилась. Меньше всего хотелось вспоминать о Карине Браун и её вытянутом бледном лице после того, как Энни, стоя посреди коридора больницы, спросила: «Да что вы вообще знаете о своем сыне?»       — Прошу, только не о родителях.        — Отец?       — Да. Ещё не знает, что я не сдала ГОСы и отчислилась.       — Подожди, — Райнер опешил, нахмурился, будто высчитывали что-то, — Ты разве не в этом году должна была закончить? — она молча кивнула, смотря прямо перед собой, в окно, на улицу. — Даже не доучилась?       — А? Райнер, что не так? Станешь мне говорить о зря потраченном времени? Или об отце, который расстроится? Жаль четыре года, так почему ещё полгода должно быть не жаль потратить?       Она это уже слышала. В деканате, кабинете ректора, от Хитч, с которой перекинулась парой фраз, когда в последний раз выходила из университета с пачкой бумаг под мышкой. От Мины, в конце концов, а ведь они просидели за одной партой эти четыре года. Так что поворачивая голову к Райнеру она ожидала что-то подобное.       Парень отвёл глаза, уставился в стакан, в котором лопали пузыри пенки.        Невыносимо.       — Райнер, а помнишь в конце десятого класса мы после уроков ходили на курилку? За гаражи, туда, где лес уже начинался. Да ты и сам помнишь, зачем я объясняю. Тогда, в мае, солнце припекало, а я ходила в юбке длинной такой, а дуры эти смеялись…       Энни сняла с пальца кольцо.  Ленивые знойные дни в конце мая, когда пот стекал по коленками в душных кабинетах. Энни с Райнером коротали время после школы на стихийно возникшей курилке. Держали сигареты палочками и после жевали растворимый кофе, чтобы запах перебить. Ещё нет никаких экзаменов, и впереди целое лето. Казалось, весь мир крутится вокруг их, шестнадцатилетних. Энни вспоминала и вспоминала, говорила и говорила, крутила в руках кольцо, но остановить свой монолог не могла. А родители ведь всё равно обо всем узнали: и о сигаретах, и о прогулах. Правда, им всё равно так стало; перед поступлением курили, как взрослые, думали, как сдать экзамены, и свалить из своего провинциального городка. Непонятно откуда ещё Берт взялся, Энни никак не могла вспомнить, когда они начали тусоваться втроем. Да и стоит ли это вспоминать?        — Я думала, что умнее всех в этой школе и тупом городе, ведь читала Бодлера и собиралась учить французский, а люди вокруг не знают ничего ни о Бодлере, ни о Симоне де Бовуар и французской новой волне. Ходят на работу каждый день и ругают детей за оценки. Глупая такая. — Энни подняла взгляд к окну, людской поток не заканчивался, муравьиная ферма по ту сторону стекла. — Мы выросли, стали взрослыми, сериал кончился, пошли титры, а мы, понимаешь, Райнер, затянувшаяся сцена после них, про которую забыли все. А осталось что? Снять с паспорта ксерокопию и с одной съемной квартиры на другую съебывать. По друзьям шататься и надеяться на работу не в сфере обслуживания…       Энни может и продолжала бы дальше, если бы в горле не пересохло.        Какая же ты дура.        Долго копить в себе ничего нельзя, глупо заниматься коллекционированием всего плохого, делать помойку из собственной головы. Но Энни молчит всегда, потому что папа говорил в детстве быть умнее, быть выше, не показывать слабость, сдерживать слезы, терпеть боль, хорошо учиться, не огорчать маму, которая наблюдает с небес.       Энни поняла, что так нельзя, может немного поздно, но спустя несколько панических атак дошло же. И всё-таки давать слабину страшно. Отчего-то неприятно чувствовать себе непоследовательной, надломленной. Сколько уже она слоняется без дела? И запуталась напрочь, чего ей хочется, что делать, куда идти. Когда в последний раз она чувствовала себя хорошо?        У неё за эту неделю часто всплывали в голове картинки комнаты с балконом и окном утром 29-го февраля. Те фрагменты рассыпалась в воспоминаниях, фразы никак не собирались, не склеивались в диалог, что-то уже забылось, что-то пульсировало перед глазами, когда она ехала в метро, стряхивала пепел, наблюдала за прохожими на улице, обедала дома у Мины, принимала душ.        Они едут в такси занятые поцелуями, отрываясь на подышать или сказать таксисту «этот подъезд». Доехали быстро, но Энни не особо понимает, где она, наверное, это очень глупо, совсем небезопасно, нормальные люди так не поступают. А разве Энни нормальная? Она бросает свою сумку где-то в прихожей, входит в единственную комнату, голова кружится, алкоголь, выпитый аккурат перед такси, к этому моменту бьет сильнее всего. Он включает лампу над письменным столом, и комната подсвечивается мягким жёлтым светом. Энни осматривается, но ничего не запоминает, она вообще мало видит, взгляд вроде цепляется за что-то. Например, у него кровать заправлена аккуратно, и на столе куча каких-то бумаг, среди них она замечает пачки таблеток или витамин — непонятно. Большая секция позади давит неуютно, хочется отойти, но она видит какой-то бейдж, свисающий с полки, сосредоточиться тяжело, Армин Арле- кто?       Он держится на расстоянии, не подходит, просто смотрит и всё, отрешенно. В этом свете теплом над головой его будто бы ореол, золотая кайма вокруг растрепанной головы, щеки алые, взгляд намертво прибит к ней. Катарсис — ничего не происходит. Энни даже нравится делать шаг первой, перебирать пуговицы на рубашке и расстёгивать ремень самой. Дыхание учащается, и губы немеют, это от алкоголя или поцелуев, Энни, от чего? Немного неловко, комната кружится, они пятятся к кровати, спотыкаются и падают на постель. Энни ударяется зубами о его ключицу. «Ой извини, извини, пожалуйста. Всё в порядке?» У него выражение лица забавное. Пьяное и обеспокоенное. Она лежит, накрыв рот ладонями, смотрит на него, нависшим сверху, глаза кажутся почти черными,блестящими, его лицо будто кажется нарисованным акварелью, или Энни просто перестает мыслить здраво. Как можно так чувственно целовать, медленно и глубоко. Берт всегда был торопливым. Вот что — Берт всегда припадал к ее губам неожиданно, порывисто, неуклюже хватая за плечи, потому что сам долговязый и угловатый, наверное, хотел компенсировать свою скованность настойчивыми поцелуями.        Энни ударяется второй раз головой о стену, когда залазит сверху. Они смеются, чужие пальцы зарываются в волосы на затылке, она просит целовать ее в шею и после этого смазывается вообще всё. Какой там Берт.        Странно. Не противно, в отличие от прошлых разов, когда она просыпалась рядом с теми, кого знала несколько часов. Но всё равно, будто искала это чувство. Когда проснулась утром в первый раз, было страшно смотреть, страшно разочароваться, но, лёжа у него на груди, она приподняла голову и отодвинулась немного. У него красивый профиль, нос вздернутый, ресницы светлые и брови, рот приоткрыт и сопит он смешно. Лицо гладко выбрито и ей нравилось держать его в ладонях, казалось оно растает, как мороженое, растечется между пальцами медом, мед, золотистый, как его глаза, тягучий, сладкий вкус на языке.        Стоп. Чего это она.       Это как в «Тошноте» Сартра: сейчас должно накрыть, сейчас всё кончится, и ей снова захочется сбежать, станет стыдно и неловко. Она нашла смятый плед в углу кровати, закуталась в него. Он всё так же дремал, пока она искала свою сумку, достала сигареты, распахнула шторы. Полуденное солнце ударило в лицо, она зажмурилась и прошла на балкон. Сейчас. Сейчас? Ничего не происходит, ей прохладно, в горле слишком сухо. Он появляется рядом. Молча стоит и тоже — ничего. Она снова боится взглянуть, докуривает сигарету, хотя не хочется, горло раздирает то ли от табака, то ли от невысказанного, лишь бы время потянуть. Зачем же она саму себя убеждала, что не жалеет ни о чем, если лежа в чужой постели хотелось стереть все интрижки до того момента, содрать вместе с кожей все чужие прикосновения до парня, который даже вусмерть пьяный спрашивал, комфортно ли ей.        Наверное, тогда ей и было хорошо. Где-то днем 29-го февраля, когда они весь день валялись, неловко прикасались к друг другу и ей никак не хотелось трезветь.       Энни всегда повторяла себе: у нее внутри стальной каркас, стальные нервы. А на деле она сама хрупкая, в песок рассыпается надави сильнее только. Зря она затеяла встречу с Райнером, зря начала ворошить все забытое. Это уже не тот человек, с которым она курила за гаражами после школы. И они не одноклассники, приехавшие из области поступать в столицу. Райнер и Бертольд, Пик и Порко. Марсель. Ещё года три назад начали стираться все связи между ними. Параллельные никогда не пересекаются, не отдаляются, просто существуют где-то рядом и всё. А их пути начали расходиться, и это даже не исключение из правил. Просто жизненная аксиома — так случается и это нормально. Это взросление.       Стала слишком непоследовательной, пустые страдания и самобичевание. И еще обиднее показывать всё это в первые полчаса встречи с Райнером, и ныть о своей пустой жизни человеку, который почти убил себя на фоне депрессии после потери друга.        Какая же ты жалкая.        Они сидели на лавочке напротив фонтана за углом мака. Точнее Райнер сидел, Энни стояла и курила, кутаясь в тяжелую джинсовую куртку, под которую заползал холодный мартовский ветер.        — Ты всё ещё не хочешь знать, как Берт?       Вот же. Первые слова за минут шесть и такие. Она просила не рассказывать ей про Бертольда. Уже как год  не слышала ничего, да и какая разница, где он сейчас. Это раньше она задумывалась: в Варшаве, Киеве или Вильнюсе? Вместо их любимых кофеен открывались новые, обрывались контакты с людьми, заставшими их отношения. И в плейлисте на шаффле все реже попадались песни, что они слушали вместе у него в общежитии. Последние свидетели их встреч были проспекты и улицы, но сколько парочек за это время прошло по набережной Свислочи, сколько парней склонялось к девушкам для первого тревожного поцелуя под мостом во время дождя в Парке Победы. Да и его в конце концов не стало в этом городе, она успела тысячу раз пройти и по набережной, и под тем мостом, и возвращаться домой похмельным утром на такси от других.        — Смысл? Не увидимся же больше. Я думаю всё у него хорошо, и этого достаточно.       — А свитер его носишь, — ухмыльнулся Райнер.       — А? — Энни напряглась. —  Какой свитер?        — Ну, этот ну, — он кивнул на неё. Под курткой действительно был свитер. Она проходила в нем всю эту неделю. — Я помню ещё он постирал его неправильно, и он усадку дал. А больше я его в нем не видел.       Правда забрала она этот свитер у парня-инженера, которого знала 18 часов. 

-**9?}#^*+^>~{#€?*,*\?\\*?

      Энни проверила сообщения. Мина спрашивала, всё ли хорошо. Хитч звала куда-то, но она не стала раскрывать весь текст. Пик написала «когда домой?».       Домой. А куда это? Энни уже два месяца живёт по друзьям и сама не знает, что имеет в виду, когда говорит, что устала и хочет домой. Для неё любое место, где ночуешь больше трёх дней, становится пристанищем. Дом стал неким образом, где легко и беззаботно, где быстро засыпается и есть своя посуда. Дом, где отец, но они не виделись с начала января и ей стыдно возвращаться. Скажет, подвела.       Квартира, в которой снимает комнату Пик, тоже дом, только неуютный и тесный. Она спит на узком раскладном кресле и, кажется, не больно нравится соседкам подруги. Ханджи только ночует, пропадая весь день на работе, но Елена постоянно кидает косые взгляды, когда Энни появляется на кухне утром. Может она и выгнала бы ее уже давно, но дело в том, что природному магнетизму Пик никто не в силах противостоять, будь-то просьба приютить подругу на пару дней, растянувшихся на месяцы, или угостить напитком в баре.        Энни медленно провернула ключ в замке. Пик точно весь день потратила на проверку тетрадей и сидит теперь ссутулившись за столом с чашкой чая. И правда — она открывает дверь, заходит в коридор и сразу видит подругу в (их) комнате, что напротив прихожей. Пик скорее всего её ждала, поэтому и дверь открыта.        — О, кошка, которая гуляет сама по себе, наконец-то вернулась в свою пещеру! — Пик что-то черкала в тетради и даже не подняла взгляд на подругу.       Девушка молча разделась, повесила куртку на (свой) крючок. Длинное черное пальто на месте. Елена тоже дома. Энни прошла в комнату и закрыла за собой дверь. Весь подоконник был заставлен цветами — это первое, что бросалось в глаза. Тюльпаны, коробки конфет… Пик заметила её замешательство.       — Ага, это всё от учеников. Все-таки не так плохо быть училкой, представляешь, — она подняла голову и улыбнулась. Энни подумала, что стол, заваленный тетрадями, противоречит ее словам.       — Не знаю. У меня ассоциация с какими-то похоронами       — Ой, ну не черни ты уже. Лучше скажи: от кого букетик. От парнишки того что-ли?       Энни забыла о букете в руках.        Молодой перспективный инженер с завода с квартирой недалеко от центра. Если бы они встретились ещё раз, подарил бы он ей цветы?       Пик смотрит в упор и ждёт хоть чего-нибудь. Объяснений, улыбки, закатывания глаз, да сделай уже что-нибудь, Энни. Вместо этого она ставит жёлтые тюльпаны в вазу к другим, таким же жёлтым и дурацким, переодевается из свитера в майку и садится в кресло.       Казалось, она все слова истратила. Не хочется объяснять, почему в прошлые выходные она уехала с каким-то парнем, оставив подругу одну. Почему не появлялась всю неделю. Почему встретилась с Райнером. Почему пропустила собеседование. Почему украла свитер этот. Почему отчислилась.       Неделя прошла получается, да?       Неделю назад Пик вернулась с работы, заебанная детьми и завучами, с четкой целью на вечер пятницы — напиться. Поэтому накрасила Энни, высыпала блёстки на себя сама и повела подругу в бар. Они, кажется, выпили по бутылке сидра, потом Пик отлучилась в туалет, а Энни покурить, а когда вернулась за их столом уже сидели какие-то парни.        — Энни, Энни! Сюда! Смотри — это Жан и Армин.       — Привет, — Энни неловко улыбнулась, присаживаясь к подруге. Напротив их она увидела двух парней, не старше их, точно. Один со щетиной и длинными волосами, улыбается и машет ей, определенно уже пьяный. Второй блондин с характерным румянцем, симпатичный, смущённо кивает. Она удивилась: обычно Пик разводила на напитки кого постарше, строила из себя дурочку, бесплатно напивалась, но всегда увиливала от непрошенных касаний и знала точное время, когда стоит вызывать такси. Энни это не нравилось, она постоянно просила подругу прекратить так делать. Но тут случай иной, какой-то комичный. Она переводит взгляд с одного парня на другого: и кто, она думает, их проспонсирует?         — Жана киданула девушка, представляешь Энни? Как там ее звали ты говоришь?       — Микаса, — отвечает парень со щетиной, кивая.        — Ну и хуй с ней, с этой Микасой! Мы заказали настойки. Энни давай. Давайте все. Пошла Микаса нахуй! — Пик протягивает ей стопку, они все громко чокаются, и Энни думает, что какая-то Микаса сейчас, наверное, очень сильно икает.       Раз, два, три… Восемь, девять? Одиннадцать? Энни сбилась со счета, который шот это был. Тепло внутри неё приятно ощущается, в баре душно и шумно, везде люди-люди. Пик спорит о чем-то с Жаном, они уже перестали мусолить тему несчастной любви и, кажется, перешли на политику. Армин хочет вмешаться в их диалог, но каждый раз они его заглушают, он держит указательный палец поднятыми и повторяет: «Нет, ну послушайте..» Их взгляды часто пересекаются, Энни не знает, какое у нее выражение лица, ей бывает говорят, что она выглядит слишком серьезно. Она идет в туалет, опирается там на раковину и смотрит на себя в зеркало. Лицо будто бы не ее, она не умеет так краситься. А взгляд и вправду серьезный.  Кто она? Кто? Энни возвращается к новой компании, не пытается даже вникнуть в суть беседы. Блондин напротив понимает, что она не слушает ни Жана, ни Пик, пялится только на него. Интересно, перехватывает ли у него дыхание, когда он замечает движения ее глаз от его губ к шее и снова вверх?       — Опять какие-то тайны, да? — Пик вырывает своим голосом из череды воспоминаний. — Ладно, если тебе так не хочется, то можешь не говорить. Я прошу тебя только, пожалуйста, предупреди, когда снова пропадешь.        — Пик, я… — она оступается не зная даже, чем хотела окончить фразу. Подруги смотрят друг на друга, Энни видит в Пик усталость, такую же усталость, что и в ней, это есть та ноша, что им подарил этот город, у каждого своя гиря на шее, боже им едва двадцать три, что сталось? — Я, наверное, буду жить с Райнером.

\)*9?i)^*+hf456*\¿)=^{#€?¡,^

      Волосы треплет ветер. Прохладный ветер подземки. Музыку заглушает стук колес. В вагоне так шумно, что все молчат, минское метро пугает иностранцев, Энни слышала это от одного бельгийца, с которым познакомилась как-то по пути на работу. Он искал станцию «октябрьская», на карте почему-то находилась только «кастрычніцкая», и Энни пришлось объяснить бедолаге, что такое белорусский билингвизм. Они разболталась на французском, она давно не практиковала его, и было приятно вспомнить что-то из пар по практике устной речи. Тогда он и сказал ей, что минское метро пугающее в своих завываниях.        И всё-таки жара такая, что спасает только спуститься под землю, поменьше бы людей ещё, однако час-пик, и все едут с работы. У Энни выходной, она потратила его катаясь по городу, просматривая квартиры. И который это её переезд? Ей иногда жалко себя, жаль отца, от высшего образования у неё только бумажка какая-то с оценками, подтверждающая, что она и правда училась когда-то, разбитые надежды и забытые амбиции. С Райнером они больше не виделись. Пик смогла образумить ее как-то. Энни расплакалась в тот мартовский вечер, наверное, впервые за полгода. Четыре месяца прошло, она устроилась менеджером в студию аналоговой фотографии и сменила несколько комнат. Испытательный срок скоро закончится. Вроде всё ещё можно исправить. Может будет лучше.       Наушники начинают разряжаться, когда они проезжают Фрунзенскую. Скоро выходить. Энни подходит к дверям, на ее отражение накладывается надпись «не прислоняться». Она поправляет сумку-шоппер, съехавшую с плеча, из-под рукава выглядывает партак — бумажный самолетик. Он ей не нравится, она набила татуировку в восемнадцать лет, в общежитии, кажется, ее сделал парень с архитектурного, это была какая-то вечеринка, и она уже плохо помнит. Свист в ушах подсказывает — поезд скоро остановится; Энни переводит взгляд с себя на человека позади, там стоит парень, она не заметила, как он подошел, его лицо в стекле обрывается ярким светом станции, но что-то знакомое и забытое заставляет ее в оцепенении обернуться, она уже видела это лицо, у него выражение идентично тому, что она наблюдала, когда он включил лампу и замер в ожидании.        Наушники садятся окончательно, и песня останавливается где-то на минуте двадцать.