Февраль\\ двадцать девять

Пустыя вуліцы і алкаголь

Маладосць усё даруе

Калі мы з табой       

      На улице моросило. Нет. Это не был дождь.       Армин не осмеливался пошевелиться. Стрелка часов над письменным столом размеренно отсчитывала секунды, пока капли беспорядочно разбивались об отлив снаружи. Он повернул голову к балкону, где за окном, меж скрюченных ветвей розовел кусок неба. Боясь разбудить девушку, которая сопела, уткнувшись носом в его шею, он осторожно убрал её руку с груди, и тихо выскользнул из постели. Она повернулась на другой бок, едва ощутив щекой подушку вместо шероховатой кожи. Пробормотала что-то нечленораздельное сквозь сон. Он посидел немного на краю кровати, прежде чем подняться, складывая в голове мозаику воспоминаний.       На подоконнике балкона уже лежала пачка «кэмела» и зажигалка. В полдень, едва он проснулся и перестал щуриться от непривычно яркого дневного света, заметил её за прозрачным тюлем, закутанную в плед, выпускающую дым в окно. Он несколько раз протер глаза, но лохматая макушка, торчащая из покрывала не исчезла. Голова закружилась и в глазах потемнело, но ноги ватные сами вели на балкон. Он встал рядом с ней, оперся руками на оконную раму. Ступни леденил дощатый пол. Она залипла в одну точку и лишь двигала рукой, поднося фильтр к губам. Блестки с век осыпались, тушь разводами легла под глазами, контрастируя со светлой радужкой, то ли серой, то ли голубой — Армин так и не разобрался, какого цвета у неё глаза.       Это точно не было галлюцинацией или призраком сонного паралича. Реальная, осязаемая так точно девушка, пожаловалась на шумные часы, не дающие уснуть, и кажется не собиралась извиняться за распахнутые шторы, позволившие солнечному свету пробраться в дремотную комнату. Но Армин ничего ей не ответил, лишь вспомнил, как однажды, переборщив с таблетками, дергался под тиканье часов, будто под минимал, хотя на техно был раза два на втором курсе и ему не понравилось. Всегда такой расчетливый и понимающий, он понятия не имел, как в таких случаях диалог поддерживать.       — Так странно, — девушка за весь тот промежуток времени, так и не взглянула на него, — странно, что мне не хочется уходить.       — Оставайся, — вымученный ответ, словно ему лезвие горло колет, и произносить это было стыдно, хотя не хотелось так быстро расставаться, изучить бы сперва все родинки на её теле; и было страшно: если это правда, то она уйдет и забудет, потому что он сам невзрачный, заурядный, никакой — как и все остальные впрочем, безликое тело, по неведомой причине её заинтересовавшее. Эти мысли накатывали одна на другую, спотыкаясь, стремились вырваться словами, но царапали гортань и прорывались голосом чужим, незнакомым Армину: — Мне на работу вечером, ты можешь остаться. Перекусить только нечего. Я в магазин сбегаю. Взять тебе чего?       Девушка сделала последнюю короткую затяжку и выбросила бычок. Закрыла окно и прошла мимо, к его удивлению, почему-то ниже, чем запомнилось ночью.       — Купи презервативы, а то у меня закончились.       По коже побежали мурашки. То ли от холода, то ли от воспоминаний шестичасовой давности. И всё-таки нет: дождя не было. Это снег таял и стекал каплями с крыш. Время наступления сумерек сдвинулось, и может даже у соседей с верхних этажей был виден первый весенний закат.       Армин достал из комода чистое полотенце. В ванне на стиральной машине лежала её расческа. На змеевике сушилось белье и колготки. Только одна зубная щётка в стаканчике напоминала — она здесь не задержится надолго. Скоро его жизнь войдет в привычную колею, устаканится, как и было до, так и будет после. Несмотря на то, хочет ли он этого или нет.       В душе, пока вода заливалась в уши, под ногами он обнаружил неопознанный объект, доселе ему не встречавшийся. Очередной обрывок последних суток всплыл в памяти прозрачными волосками в сливе.       — Синий воротничок, у тебя что-ли кроме рубашек ничего нету больше? Работает на заводе, а одежда, как у министра, — сказала она, только Армин вернулся из магазина и разулся.       Она утопала в его винтажном свитере, сидя в кресле, закинув голые ноги на стол, расчесывала мокрые волосы пальцами и рассматривала рисунки, фотографии, билеты и стикеры с заметками на стене за монитором. Армин тогда улыбнулся, задумавшись: а чем рубашки ей не угодили? Разве не так проходят эти типичные завтраки по утрам. Хотя было уже ближе к двум, и кофе с сигаретой не самое приятное начало дня.       — Так ты рисуешь значит. Друзья твои?       — Нет, это не мои рисунки. Вот, видишь? — он подошел и указал на ближайший к нему рисунок улыбающегося длинноволосого парня. — Это Жан меня нарисовал, у него здорово выходит. Ну, вот тут Эрен ещё, Микаса… У меня люди не очень получаются, я раньше биологией увлекался, рисовал, ну, знаешь, растения разные, хах. — Армин неловко почесал ежик на затылке. В отличие от юноши, которого она разглядывала, волосы у него были намного короче.       — А тебе длинные хорошо идут, — она перевела взгляд с рисунка на него.       — Спасибо. Я после первого курса постригся. После смерти дедушки.       Армин не заметил изменения в её эмоциях. Хоть голова девушки оставалась повернутой к нему, глаза не отражали неловкости, сожаления, печали, как это бывало обычно. Она смотрела сквозь.       — Судя по всему квартира тоже его.       — Ага, — он замялся, обошёл кресло и стал рассматривать секцию, медленно шагая вдоль неё. — Книги, шкаф, как видишь, практически раритет. Я диван купил новый и стол для компьютера заказал, а эту громадину никак не могу....       — А это? — она подскочила и оперлась на стол, чтобы указать на самый дальний, почти незаметный из-за монитора набросок, отличавшийся от остальных примитивностью стиля. На нем темноволосый парень с крючковатым носом и тонкой изогнутой линией губ задумчиво смотрел в сторону. Армин обернулся и их взгляды впервые с момента пробуждения столкнулись.       — Это тоже друг мой, а ты..?       — Забей. Просто напомнил кое-кого, — девушка встала из-за стола и подошла к нему. От вечернего макияжа не осталось следов. Кожа у неё была тонкая, что можно было рассмотреть зеленоватую вену, спускающуюся от уголков губ вниз по шее. И ресницы оказались светлыми, но довольно длинными, особенно нижние. Девушка тоже рассматривала его лицо. Поднесла руку, очертила ногтем линию от уха к подбородку, немного надавила большим пальцем, чтобы он опустил голову. Чмокнула в щеку и сразу же отстранилась. Затем вышла из комнаты, спросив перед этим: — Ладно, перекусим?       Когда он вышел из ванны, она уже не спала. Пыталась закурить, безрезультатно щелкала зажигалкой, всю кожу на пальцах содрала, и в итоге бросила это дело. Вышла с балкона, плюхнулась обратно в смятую постель. Свежую, чистую, которую они только перестелили пару часов назад. Армин натянул черную водолазку, застегнул молнию, пуговицу в брюках, втянул ремень, — она наблюдала, вытянувшись по всей кровати, точно кошка. Он перестал стесняться, а ей словно изначально это чувство неведомо было. По крайней мере, снимая с себя блузку с юбкой, она стерла малейшие намёки на скованность, и дело было даже не в алкоголе.       Парень бросил ей свитер и шорты. Сколько вообще по времени он видел её в одежде, сколько часов перед ним она была нагой или немного одетой? А сколько суммарно времени он провел в ней? Эта близость сбивала с толку. Как они, меньше суток назад не ведавшие о существовании друг друга, в последний день зимы стали самыми близкими незнакомцами? Зная только имена и возраст примерный, будто большего не надо. Остальное можно считать с кожи: шрамов, веснушек на спине, партаков. День проведенный вместе, но словно в полной отрешенности от мира. Их секс — одиночество вдвоём.       Солнце зашло, и в квартира воцарился полумрак. Армин заварил травяной чай, и они сели за стол на кухне, но никто к своей чашке притрагиваться не спешил. Он поднял взгляд на девушку и усомнился. Вот опять — словно видит её впервые, или это троится в глазах.       Ведь первая была незнакомкой из бара с заколотыми наверх волосами и сверкающими бликами на веках. Опьяняющая одним только голосом, в те редкие моменты её речи. С ней он целовался в туалете, забывшись на нравственность и мораль. И эти томные поцелуи имели горький привкус, оставляющий недосказанность витать в воздухе.       Вторая же золотом таяла в его руках, и волосы щекотали грудь пшеничными колосьями. Имя её само по себе материализовалось в звук; ему нравилось, как кончик языка упирается в зубы на последнем слоге, прерывающимся шумным выдохом, и наблюдать за твердеющими под подушечками пальцев темными кончиками-антеннами.       А третья сидела на кухне перед ним в этом нелепом свитере, большом даже для Армина. Немного растрепанная и помятая. Домашняя и кроткая. Разбитая бессонной ночью и алкоголем, полуденным пробуждением и кофеином. Едва поднеся кружку к губам, собранным в трубочку, студила чай, и пальцы её хранили ещё запах табака.       — Ты, наверное, меня не уважаешь, — она сделала глоток и поставила кружку на стол.       — А тебе не всё равно? — удивился он.       — Вряд ли это вершина нравственности спать с кем попало.       — Тогда и я ничем тебя не лучше. Но ты мне ничего не должна, ровно как и я тебе. Это честная современная сделка двух взрослых людей, — за него говорила его рациональная часть. Здравый смысл. Чувства протестовали.       — Ну, да, ты прав, — она убрала выбившуюся прядь за ухо, — наверняка ты не хороший парень.       Она застала его врасплох.       Почему ты это делаешь, Почему? Что во мне такого? Ты не ушла с Жаном, который выше и сильнее и в свои почти двадцать два не похож на подростка. Ты не выбрала его, который весь вечер болтал и шутил, развлекая нас троих в баре. Почему ты тогда перехватила мою руку, зачем тебе было ехать со мной, бросив подругу. Ты сказала, что я классно целуюсь. Это была не ложь? Все вокруг считают меня тихим скромным умником. Почему ты говоришь наоборот?       — А ты красивая, — вырвалось в итоге.       Она не отреагировала. Лишь покачала головой, будто говоря «только давай без этого». Армин хотел бы наплевать на работу и остаться с ней ещё на день. Зачем он согласился выйти в выходные за двойную, да и ещё и в ночь? Это как выбираться утром из-под теплого одеяла. А могли бы нежиться вместе в ванне, беззаботно сдувать пену с плеч друг друга. Закрыть глаза и представлять, что это море их обнимает, выплескиваясь через бортик, хотя Армин его не видел ни разу.       — Сегодня 29-ое февраля. Не думал? Говорят, в такой редкий день надо сделать что-то запоминающееся.       — Так ты жалеешь?.. — Армин не успел закончить свою мысль.       — Может я кажусь слабой, но я в своей жизни ни о чём не жалею, — произнесла она ровным тоном. — Просто факт интересный.       Время, до этого никуда не торопящееся, начало ускоряться с каждым взглядом Армина на часы в телефоне. Пора было выходить на автобус.       Парень надевал пальто в коридоре. Девушка стояла в дверях кухни, провожая то ли его, то ли 29-ое февраля. Крутила что-то в руках — кольцо? Оно кажется сверкало на её пальце вечером в баре, потом исчезло куда-то.       Армин быстро зашнуровал ботинки, показал шуфлядку, в которой лежат запасные ключи, и попросил её кинуть их в почтовый ящик, как будет уходить. Рутина в один миг стала непривычной под её взглядом, цепляющимся за каждое его движение. Завязать шарф — на улице, кажется, ветер сильный. Потом накинуть на плечо рюкзак с обедом, похлопать по карману — на месте ли бумажник. Остановиться перед зеркалом, поправить челку. Повернуть замок в двери. Внезапный порыв и — развернуться, поддаться вперед к ней, целуя сотый и последний раз за день. Сдержанно. Почти целомудренно. Как будто прикоснулся губами к остывающему после знойного дня камню.       — Пока, Энни.       Так вот, какой привкус был у тех полуночных поцелуев. Отчаяния.

-**9? *).,?i).,*hf45*\\.)*,6*\? \\*

      — Извините, можно?       В горле уже привычно запершило. Он сделал шаг в сторону, увидел светлые локоны, открытые плечи, она вышла из вагона — и нет.       Это не она.       Профиль другой: маленький прямой нос, да и голос не похож совсем. Хотя какой у неё был голос? Лицо стало блеклым пятном, заблюренным изображением, выцветшей на солнце фотографией. Он помнит отдельные фрагменты того дня, любит пересматривать их перед сном. Ищет среди толпы незнакомок похожую на неё. Армин проклинает работу человеческого мозга, ему бы хотелось распоряжаться своими воспоминаниями, как набором dvd-дисков. Вряд ли образ её станет чётче, даже ножом поковыряясь в памяти.       В вагоне стало легче дышать, только люди разбежались по платформе разноцветными пазлами. Объявили следующую станцию, поезд тронулся. Он присел на освободившееся место, с трудом поднял взгляд от чьих-то кроссовок, чтобы рассмотреть все лица вокруг.       Это не ты.       В окне напротив отражался он сам, спрятанный за медицинской маской.       Снег давно растаял, и лужи высохли. Ветви, в зимние вечера напоминавшие ему артерии, обросли густой листвой, пряча за собой закатное небо. Скоро будет четыре месяца с того дня, и он устал жить, периодически проваливаясь в горько-сладкий сон 29-го февраля.       Июнь, томительная жара в +30, дымка над городом. Армин перестал обращать внимание на свой почтовый ящик, в который уже не помещались рекламные буклеты. Не заглянул в него и утром 1-ого марта, и привычная прежде тишина квартиры стала чем-то неправильным. Дежа вю. Одна чашка от чая в раковине и разглаженная постель. Даже волос в сливе не оставила. Забрала тот свитер дурацкий, будто ничего больше в его маленькой квартире, доставшейся от деда, ценности не имело. Даже он сам. Ожидаемо. Лучше бы она вообще ключи не возвращала. Армин даже замки менять не стал бы.       — Ну, трахнулись один раз, что тут ещё ожидать можно… ай, блять, Жан! — Эрен воскликнул, уронив на колени джойстик. Жан продолжал смотреть в монитор и нажимать на кнопки, пока второй рукой тянул резинку в волосах Йегера.       — Завали ебало, Эрен. Я впервые слышу, чтобы он столько говорил о девушке. Тебе чего не интересно? — он оставил в покое его патлы. Эрен лишь цокнул, обиженно покосившись на Жана. Он вновь собрал длинные волосы в пучок и, на всякий случай, немного отодвинулся.       Была середина марта. По щетине Жана Армин мог предположить, что тот не брился неделю. По сигарете за ухом — не курил полтора часа. Друзья сидели у кровати, где Арлерт лежал, наблюдая за их игрой. По полу тянулся провод приставки, на мониторе горело футбольное поле с бегающими по нему пиксельными человечками. Он не любил «фифу» и компьютерные игры забросил давно, предпочтя им настолки. Но для настольных игр нужна большая компания, а Эрен в их последнюю встречу разругался со всеми и сбежал в два ночи. Так что теперь они собирались время от времени втроем перед спизженным у Йегера-старшего «икс боксом». Зик, наверное, успел забыть, что у него когда-то было приставка, а Армин оставил «имаджинариум» с «необитаемым островом» пылиться в углу.       — Да нет, любопытно. Тем более в детстве я от него слышал только о динозаврах или планетах там. А в школе про документалки какие-то рассказывал. И даже в универе его девчонки не интересовали…       — Хватит уже, — прервал его Армин, перевернулся на спину и закрыл глаза. Голову стянуло обручем. — я и так знаю, как это тупо.       Он уже сто раз пожалел, что вновь подняли эту тему. Изначально понимал, как все друзья удивятся: меньше всего ожидали таких историй от него. Но Жан был тоже в ту ночь в баре и стал всему свидетелем. Божий одуванчик Армин Арлерт снял кого-то. Или наоборот это подцепили его. Эрен даже не поверил сначала, попросил Жана не проецировать свои фантазии на других.       И несмотря на подколы друзей, поначалу Армину поделиться хотелось многим, будто, если он будет молчать, она станет сном, ложным воспоминанием, эффектом Манделы. Если он не будет говорить о ней, то события 366-го дня исчезнут, как и само число «29» в календаре февраля следующего года. Только потом это чувство вселенского доверия покинуло его, и ближе к маю «Энни» перестала всплывать в разговорах. Но продолжала жить в подкорке, пока Армин избегал любого созвучного с непроизносимым всуе именем слова. А сам последний зимний день стал воспоминанием, хранившимся на одной полке с крайней встречей с дедушкой, первым половым партнером и днем, когда он триповал под свои настенные часы. Слишком личным. А ещё в мае появилась мысль, что его явно не совсем здоровая одержимость девушкой похожа на первый опыт с таблетками — так хорошо, как в первый раз, больше никогда не будет. Сколько бы он не гнался за этими чувствами, только хуже, хуже и хуже...       Только в марте он этого не понимал.       — Армин, не слушай этого псевдоинтеллектуала: он язвит, потому что Хистория не так давно опрокинула его ради девушки, и теперь хрупкое эго Эрена Йегера задето.       — И это я слышу от тебя, Жан, который всего-то две недели назад убивался из-за Микасы. Потом и Армина втянул. — Армин не видел, но услышал, как кто-то поднялся с пола. Вероятно, Жан решил закурить, чтобы в очередной раз не слушать долгие монологи Йегера. И вправду, сначала послышался скрип половиц справа от кровати, как раз там, где сидели парни. Потом топот у секции с книгами и скрип дверной ручки. А Эрен всё продолжал: — А Хистория сама вправе решать, с кем ей быть. Она личность. Независимая и зрелая. Что мне её насильно надо было держать? Как ты тогда вцепился в Микасу, Жан? И, кстати, сколько ты выкуриваешь за день? Смотри, как бы вредные привычки не избавились от тебя раньше, чем ты от них.       — Эрен, ты уже прочел ему лекцию о формировании аддикции. Мы поняли, что это удел несвободных людей. Остынь, — Армин медленно поднялся и присел на край, потирая глаза. Боль нарастала. Нет, он определенно не пойдет больше работать в выходные. Будь это первая смена в субботу, или ночная с воскресенья на понедельник. Хоть он ничего не делал со вчерашнего вчера, всё равно не отдохнул достаточно. А эти разговоры, исчерпавшие себя ещё несколько месяцев назад, выматывали ещё больше.       Эрен отключил приставку и поднял с пола две пустые пивные бутылки. Армин хотел было попросить его по пути на кухню принести обезболивающее, но почему-то не стал.       — Извиняй, Армин, за этот пиздючий ящик, — за закрытой дверью балкона Жан звучал, будто из аквариума. — На самом деле, мы тебе все просто завидуем, потому что у тебя есть работа, хата, недавно был перепихон, а ещё ты единственный сохранил хорошие отношения с Микасой, — Жан докурил и вышел, неся за собой запах табака. — А мы все похерили.       Эрен вернулся уже без бутылок и возражать Жану не стал. Вместо этого обратился к Армину:       — Бледный ты какой-то.       — Просто голова разболелась.       — Батрачишь за всех. А я тебе говорил не умничать, иначе всю работу будут на тебя спихивать и не отвертишься, — Жан опустился рядом и похлопал по плечу. — Ещё и башку сам себе забиваешь.       Армин уткнулся лицом в ладони. Он правда устал. От работы с восьми до пяти и сменам в выходные, переполненного с утра автобуса и очередей в магазинах, от бесконечных фотографий родителей в телеграме вместо нормальной встречи, от тесной однокомнатной квартиры и дефицита витамина Д. От неё и от себя, создающего в уме разговоры и ситуации, которым не суждено сбыться. И ни Жан, ни Эрен, ни кто-либо еще не представляли, как же сильно в тот момент ему хотелось объебаться. Он заебался от роли человека, у которого всегда всё под контролем.       Тяжело было вспомнить, когда и как всё началось. Проблемы тянулись одна за одной: друзья больше ссорились, чем общались, а кризис третьего курса накрыл ещё на втором. И ежедневные сны с дедушкой, в которых он рассказывал все последние новости, словно ничего не случилось. Армину хотелось верить, что движение — жизнь, но это правда, только если не вязнуть в болоте галлюциногенов, оправдываясь перед друзьями научным интересном и осознанным потреблением. Позже он клялся, что завязал со всем так же, как и Микаса завязала попытки в отношения с Эреном и Жаном и сбежала в свою первую модельную поездку в Китай.       Армину верили, потому что Арлерт всегда знает лучше. Армин Арлерт быстрее всех посчитает по сколько скинуться на алкоголь и построит кратчайший путь, ведь не страдает топографическим кретинизмом. Армин Арлерт вовремя закрывает сессию, всегда отвечает на сообщения одногруппников в общей беседе и умеет договариваться. Армин Арлерт не принимает хуевых решений. Пусть они думают так.       Парни начали собираться по домам. Из троицы только одному Армину надо было вставать на работу утром. Жану оставалось доучиться три месяца до диплома архитектора, и последнее время он если не пил где-то, то сидел над чертежами и создавал пепельницы из всего, что попадало под руку. Эрен же почти спустя год после выпуска не занимался ничем, копил на военник, перебиваясь случайным заработком, и занимал только спальное место в квартире у Зика, в очередной раз поругавшись с родителями.       — А тебе она точно нравится? — спросил Эрен, не успев переступить порог. — Или понравился секс? Вы же виделись впервые, так может ты придумал себе нереально интересную личность, а ей на самом деле просто хотелось поебаться. Не хочется тебя расстраивать, но лучше это оставить. Хотела бы встретиться — оставила бы телегу, ну или инсту там. Армин, ты же сам понимаешь, как это работает. Не загоняйся. Я вообще читал, что беспорядочные половые связи — это признак пограничного расстройства…       — Пойдём уже, бля. — Жану пришлось затягивать его в подъезд, чтобы тот не сболтнул ещё чего.       Армин вспоминал этот разговор, пока не появились зубчатые губы, глотающие эскалаторные ступени. Шаг. Эрен был прав. Ему больше нравилось думать о ней, как о девушке, считающей себя хуже, чем есть; как о жившем у него в голове припыленном образе таинственной незнакомки с заспанными глазами. Только это не было настоящей Энни. Он словно смотрел в сломанный калейдоскоп, видя лишь один разноцветный узор, не имея возможности прокрутить в другую сторону.        Где она? С кем? Что любит, что ненавидит, чем занимается, где живет? В его представлении они смотрели вместе фильмы Кар Вая и ждали концерта «Молчат дома». У него завод и наладка станков. У неё офис и начальник-идиот. А на выходных друг у друга есть они под одним одеялом.       По возрасту они ровесники, но она учится вроде — большего он не знал. Пустое это все. От вопросов без ответов мерещится везде её фигура, даже сейчас, среди семенящих с одной ветки на другую, чудилась впереди она. Невысокая блондинка с заколотыми наверх волосами, в белой футболке и широких джинсах. Среди окруживших её людей, такая миниатюрная. Какой-то здоровяк рядом задевает ее плечом, и девушка поднимает голову, откидывая челку с глаз.       Энни.       Её профиль, нос с горбинкой, вены на подбородке. Глаза прозрачные, грустные, улыбки не дождешься. Татуировка. Та самая, что зимой была скрыта за одеждой, теперь выглядывала из-за рукава футболки. Армин очень хорошо запомнил её.       Бумажный самолётик