Эффект Бабочки

Это наверняка будет самой хуевой его идеей из всех возможных. У Юнги дрожат руки, когда он тянет из-под резинки штанов вырванные страницы из блокнота и чудом вытаскивает из рукава сломанный карандаш. Графит в нем старый, да и сам карандаш почти рассыпается от времени в его нервных пальцах. В комнате полумрак, но ему это лишь в помощь — легко спрятаться под стол от санитаров и урвать себе еще хотя бы несколько секунд для того, чтобы успеть записать, успеть… Черт, лишь бы успеть. Он больше ничего не просит, все, что ему нужно, — это спасти Чон Хосока. За дверью со стеклянной матовой вставкой уже слышны крики, кажется, санитары и его лечащий врач, Ким Сокджин, уже совсем рядом. Сокджин, в общем-то, неплохой мужик, Юнги уверен, что они смогли бы подружиться, окажись он в другой ситуации. Но не пошло бы оно все к черту, когда у него уже есть четко намеченная цель? Он чувствует, как сердце стучит где-то в горле, и нестерпимо хочется пить. Невозможно даже слюну выдавить, настолько все пересохло. От долбаных таблеток, от стресса и от натужных слез. «Если вы это читаете, то с большей долей вероятности у меня нихрена не получилось», — думает Юнги и давит нервный смешок, нажимает на карандаш еще сильнее — стержень проскальзывает, оставляет пробелы в буквах и в принципе все идет не так, как ему надо, пока…

***

— Здравствуй, — улыбается Хосок. Юнги не очень любит это слово, оно сквозит фальшью. Сколько раз вы искренне желали людям здоровья, просто здороваясь? Но Хосок всегда с ним искренен, и ему хочется улыбнуться в ответ. — Ну же, бука, улыбнись! — Хосок строит мордашку, и Юнги, хмурый десятилетний ребенок, улыбается ярче солнца. Хосок и его брат, Чонгук, — пожалуй, единственные, с кем он чувствует себя спокойно и расслабленно. Он молчит по большей мере, но незримо опекает все детство. Они, кажется, и не против: взрослый и рассудительный хен знает, как лучше для них, и не то чтобы ему просто заглядывают ему в рот — нет. С Юнги интересно. С ним забавно каждый раз находить новые и новые места в лесу, мастерить крышу для шалаша в самом дальнем углу сада, и почему-то его хочется слушать. С ними всегда все получается на ура, и по первости Юнги даже не замечает, что у него, похоже, проблемы. Свои первые провалы в памяти он списывает на то, что просто заигрался. Ему всего десять, он неглупый парень, но первая реакция — молчать. Он не рассказывает даже матери, хотя с ней и без того были напряжные отношения после смерти отца. В чем он виноват — Юнги так и не понимает, но решает, что вполне в силах справиться с этим. Он старается сделать вид, что не испуган, когда внезапно понимает, что уже стемнело, и Хосок испуганно треплет его за плечо в попытке дозваться. Он словно падает с огромной кровати: дергается и округляет глаза, подставляя руки как перед падением, но тут же фокусирует зрение на Хосоке. — Хен, — в его глазах блестят слезы, но Юнги знает, что тот стерпит, даже если ему очень страшно — он черпает от хена только лучшие качества, и как бы ни было странно чувствовать подобное, Юнги самую малость гордится Хосоком и собой, что подает ему такой пример. — Хен, нам пора, уже поздно. Юнги озирается и с тяжелым вздохом подмечает, что уже и правда поздно. Этим вечером он впервые требует у матери что-то для себя: ему очень нужен личный дневник. На первый свой блокнот он в итоге зарабатывает сам. Бегает за продуктами аджуме из соседнего дома — та совсем плоха и не выходит дальше двора. Помогает соседке с тяжелыми коробками и даже родителям Хосока что-то переклеить в доме. Юнги упирается, отказываясь брать деньги у родителей лучшего друга, но мистер Чон серьезно кладет руку на его плечо, смотрит совсем как на взрослого и поучительно убеждает его в том, что любой труд должен быть оплачен. Купюры аккуратно складываются и перекочевывают в нагрудный карман поло Юнги, и тот разве что губы не кусает, цепляясь за крохи внимания чужого отца. Для родителей друзей он уже давно становится своим. И он даже считает чем-то символичным, что именно с их помощью он начинает эту эпопею с дневниками: отчего-то Юнги считает невероятно важным записывать свой день после того, как в очередной раз случается провал в памяти. Юнги это злит, он не понимает, что с ним происходит, но то это совершенно точно не пугает. Зато это продолжает пугать Хосока и Чонгука. — С тобой все хорошо, хен, ты не умираешь? Чонгук укладывает голову на его колени и смотрит снизу вверх, едва не плача. Юнги смеется и ерошит его волосы. — Со мной все в порядке, откуда ты все это взял? — Хосок… Хосок-хен однажды сказал, что ты стал забывать разные вещи. — Чонгук садится рядом и опирается на его плечо. — Ты и нас забудешь, да? — Глупости, — фыркает Юнги. Он отворачивается от Чонгука и ловит виноватый взгляд Хосока. Читает в глазах тот же немой страх и на следующий день первое, что делает после школы, — идет в магазин и покупает несколько толстых тетрадей. Наверное, они бы так и росли совершенно нормальными детьми. Юнги любит представлять, как они вместе взрослеют, обязательно поступают с Хосоком в одну школу, один колледж, и потом в его фантазиях всегда присоединяется Чонгук. Наверняка так и было бы: они становятся крепкой семьей, вместе перешагивают через стремный подростковый возраст, и в четырнадцать Юнги еще не может спокойно и убедительно рассуждать о своей ориентации, но он немного стесняется того, что ему, кажется, нравится Хосок. Не может, потому что Хосок — ребенок, которому едва-едва исполнилось тринадцать, и это вроде бы не слишком нормально. Он хранит в себе эти чувства, запечатывает их в дневник и тешит себя мечтами о лучшем будущем. Потому что как бы Хосоку ни повезло с семьей, поддержкой и окружением, самому Юнги хочется вырваться из душного городка. И делать это в одиночку он не хочет совершенно. Все меняется за жалкие полгода, когда Чонгук попадает в больницу. Юнги опасается перечитывать этот день в своем дневнике, но мысленно возвращается к нему настолько часто, что помнит досконально едва ли не по минутам. С одним нюансом: он не помнит, как выбегает на дорогу оттолкнуть Чонгука из-под машины, не помнит, как кричит ему Хосок с гримасой ужаса на лице, как и то, с какой силой ударяется Чонгук об асфальт, когда Юнги все-таки не успевает. Юнги не успевает его оттолкнуть, и это становится тем, что кардинально меняет всю их размеренную жизнь. — Как он? Юнги сжимает губы и давит кулаком слезящиеся глаза. Хосок не винит его ни в коем случае и никогда даже мысли такой не допустит, просто потому что знает: если бы Юнги мог — он бы сделал. Но Юнги не смог, и это отравляет его жизнь, змеей закрадываясь куда-то к сердцу и кусая с такой силой, что на себя смотреть тошно. Юнги снова смотрит на Хосока, надеясь не увидеть в глазах злости, и тут же отводит взгляд, когда Хосок поднимает глаза. — Стабильно, — он шмыгает носом. — Это же хорошо, хен? Юнги кивает. «Нихрена не хорошо!» — орет мысленно. Сжимает кулаки, кусает губы и не знает, как объяснить другу, что долбит его с такой силой. Те самые неозвученные и непрошенные чувства только усугубляют, и находиться в компании с Хосоком и вовсе невозможно. Чонгук — сильный парнишка. Это знает Юнги, в это верит Хосок и в этом убеждены родители. Он кажется довольно бодрым и уверенным в том, что встанет на ноги, и что это не будет проблемой в будущем, когда из палаты его вывозит Хосок на инвалидной коляске, а мать гладит по голове и улыбается со слезами на глазах. Юнги убегает из больничного коридора как последний трус, хотя трусом вовсе не является. Просто потому что ему искренне больно видеть эту улыбку, адресованную ему, потому что Чонгук скучает по хену, он так радуется возможности снова проводить время всем вместе. — Чонгук-а, — Юнги заставляет себя взъерошить волосы на его голове, садится на колени перед его коляской и обхватывает руками его ладонь. Чонгук в своих эмоциях сейчас для Юнги как открытая книга: возможно, самому Юнги было бы хоть немного легче от того, что Чонгук злится на него, и это становится большой проблемой. Чонгук не злится. — Тебе что-нибудь нужно? — Гантели, хен, я хочу гантели. — Он смущенно цепляется пальцами друг за друга, насупленно смотрит из-под бровей и тихо продолжает: — Буду заниматься хотя бы так. Откуда это в голове у одиннадцатилетнего ребенка, Юнги едва не рыдает, когда Хосок беззлобно над ним хохочет и шутит, что к тому моменту, когда закончится реабилитация и придет пора заниматься мышцами спины, он будет звать Чонгука не иначе как «Чонгук-накаченная рука». Это было бы смешно, и Юнги посмеялся бы, лучше так, чем видеть почти беспомощного ребенка, который сам пока что даже на улицу выйти не сможет. Юнги скомкано прощается, обещая заглянуть с гантелями, разворачивается и срывается на бег: чертова память. Юнги не помнит момента аварии, крика Хосока и удара худенького тела об асфальт, он знает это все с рассказов самого Хосока, а воображение дорисовывает детали. Но он больше всего боится, что не то что даже не помог Чонгуку в тот день. Юнги до смерти боится, что подтолкнул его под машину. Врачи как один наперебой говорят, что все будет в порядке, и Чонгук полностью им верит. Хосок поддерживает брата, но, увы, лишается поддержки родителей, когда они в заботе о сыне делают только хуже. Сами того не понимая, они отдаляются, загораживаясь от своих детей работой. Словно ищут отговорки, оправдывая своей занятостью простую невозможность видеть сына в таком состоянии. Несмотря на это, Чонгук и Хосок никогда ни в чем не нуждаются: лучшие репетиторы, хорошая одежда, вкусная еда, отличные друзья. Друг, в их случае, но им больше и не нужно. Единственное, чего недостает обоим, — это внимание двух самых близких людей. Юнги, в отличие от Хосока, это видит. Видит изменения в семье Чон невооруженным взглядом, но понятия не имеет, как сказать. Юнги пятнадцать, и со своей семьей он расхлебывается всю жизнь, и, возможно, именно поэтому он так трогательно ценит отношения, царящие в семье близких друзей. Миссис Чон из смешливой худенькой симпатяжки, которой она представлялась Юнги в детстве, превращается в хмурую, осунувшуюся женщину. Нет, она не забрасывает себя, она по-прежнему прекрасна, но в ее глазах Юнги больше не видит того света и радости, которые от нее перешли сразу к обоим ее сыновьям. Юнги ловит ее улыбку при встрече, она дарит ему объятия как члену семьи, но, обнимая ее в ответ, Юнги едва ли не сломать боится эту хрупкую женщину. Хосок, озабоченный реабилитацией брата, наверное, и впрямь не замечает происходящих изменений. Командировки у родителей все чаще, видятся они все реже, и он вынужденно взрослеет раньше своих лет прямо пропорционально счетам за лечение. Юнги скребет всего изнутри, но он помогает как может и продолжает гордиться тем, что их не сломала сложившаяся ситуация. Когда мать Юнги сообщает ему, что они переезжают в Тэгу к ее родителям, Юнги уверен, что ему кажется. По голове словно стучит чем-то очень тяжелым, а после, по ощущениям, надевают на нее огромную кастрюлю и с силой стучат молотком еще раз. Он хватается за полы фланелевой рубашки, чтобы сцепить пальцы и не разодрать кулаки о стену — эмоции просятся наружу, но он понимает, что смысла в этом нет. Его не оставят жить рядом с Хосоком в пятнадцать, и последнее, о чем он думает, прежде чем отключиться — как сказать Хосоку об этом так, чтобы тот не решил, что Юнги его бросает. Юнги знает — Хосок умный парень. Он обязательно все поймет и никогда так не подумает, думает Юнги. И в следующую секунду крупно вздрагивает, понимая, что снова не помнит последние пару часов. Он находит себя уткнувшимся в оверсайз футболку Хосока мокрыми щеками и корит себя за то, что Хосоку еще и с ним нянчиться приходится. — Мы обязательно будем поддерживать связь, слышишь? — шепчет Хосок успокаивающе, и Юнги часто кивает в ответ насупленно и шмыгает носом, словно ему не пятнадцать, а шесть. Словно он впервые чувствует себя брошенным, лишаясь последней поддерживающей ладони лучшего друга. — Когда ты уезжаешь? — Завтра, — Юнги кусает щеки изнутри и думает о том, что вот этот день тоже надо в подробностях записать в дневник: очередной день, когда память подкладывает свинью, буквально лишая его нескольких часов с человеком, который ребенком заменил всю его семью. — Вау, — Хосок печально улыбается и тянет его к себе. — Хен, — он утыкается в его плечо носом, Юнги поглаживает его предплечье, и внезапно его рубашка становится мокрой, а под ухом раздается надрывное всхлипывание. — Я не уверен, что справлюсь один. В очередной раз у Юнги разбивается сердце от этих слов, но он чмокает Хосока в висок и что-то скомкано бормочет о том, что обязательно вернется за Хосоком и Чонгуком, вытащит их к себе, и они будут жить именно так, как планировали. — Я вернусь за тобой, — шепчет Юнги, сидя в салоне машины и прижимаясь лбом к стеклу. В его руках лист из блокнота с такой же надписью, Хосок не слышит его, но читает по губам: Юнги видит это, потому что тот кивает в ответ со всей своей серьезностью и прижимается своим лбом к стеклу в том же месте. В разрушенной жизни Юнги больше нет ничего ценного, кроме одного: Хосок ему верит. *** — … и, кроме того, наша контрольная, назначенная на конец семестра, переносится уже на… — преподаватель выдерживает паузу, глядя на часы, ехидно улыбается, и по аудитории раздается недовольный шепот, — на сейчас. Препод раздает задания — индивидуальные для тех, кто хорош в его курсе — и Юнги усмехается, рассматривая свой лист. Ему плевать на внезапно свалившееся на голову задание — он в психологии шарит. Попутно он подсказывает пару ответов приятелю, и к тому моменту, когда звенит звонок, искренне рад перерыву, потому что чувствует себя измотанным от безделья. — Профессор, — он поднимает руку, чтобы не теряться в толпе выбегающих студентов и привлечь внимание преподавателя. — Профессор Пак! — А, Юнги, — профессор Пак улыбается добродушно. — Как дела с той работой, твои опыты успешны? — Не знаю пока точно, собственно, это причина, по которой я вас тревожу. Мне нужно время, — он хмурится и пытается пояснить: — дело в том, что я наткнулся на одну теорию… — О, не трудись, — профессор отмахивается. — Если ты говоришь, что нужно время — значит, так и есть. — Юнги смотрит с недоверием, он был готов упрашивать его об отсрочке, ведь не могут ему просто так дать целых две недели на проект, когда у всех остальных так поджимает время? Юнги облегченно вздыхает, выползая из аудитории. Тэхен, который ждет его тут же у окна, подпирает высокий подоконник спиной. — И что бы ты ему наплел про теорию, если бы он тебя не перебил? — Тэхен усмехается, но радуется его удачливости, а Юнги отмахивается и с облегчением закатывает глаза. — Понятия не имею, — хмыкает Юнги. — Как есть, наверное. — А ты бесстрашный, — восторгается Тэхен. Юнги толкает его плечом. — Как насчет пива? Юнги не из тех, кто любит подобное времяпровождение, но сегодня чувствует, что его так сильно распирают эмоции, и он готов вытащить Тэхена прогуляться. Они как раз заходят в свою комнату на территории кампуса, когда он это предлагает, и Юнги знает, что если обернется — сто процентов увидит растерянное от неожиданности лицо друга. — Есть какой-то повод? — тот приподнимает бровь выжидающе. Юнги в ответ только улыбается и грузно рушится на кровать. Нашаривает под кроватью исписанные дневники и демонстративно машет одним из них в воздухе. — Семь лет без провалов, — медленно цедит он, наслаждаясь каждым словом. В этот момент он на долю секунды вспоминает, как все начиналось, и память услужливо подкидывает лицо Хосока, серьезный взгляд и безграничное «я тебе верю» в глазах. На секунду Юнги словно чувствует прохладный металл гантель, которые нес Чонгуку и которым тот был так рад, и злится, потому что образ, который почти забыл, вытравить из головы совсем не получается. Он уехал семь лет назад, но по ощущениям проходит целая вечность. И пусть по первости они пытаются общаться, это общение прекращается, стоит Юнги переехать еще раз, из опостылевшего Тэгу, лишившего его друга, в Сеул. Новый город дарит новый круг общения, но Юнги по-прежнему помнит свои первые яркие эмоции от детской влюбленности, и в двадцать два все еще пытается искать черты Хосока в других лицах. Он бросает это дело, когда понимает, что не получается, но иногда с леденящей все внутренности тоской падает в счастливые моменты детства. Что происходит с Хосоком за эти годы? Становится ли лучше Чонгуку? … Помнят ли они его? В баре, куда тащит его Тэхен, Юнги отчаянно пытается не заскучать. И пусть его не интересуют такого рода тусовки, он смотрит на донсэна, который с морщинками у глаз улыбается знакомым, и ощущает приятную волну удовлетворения, что является причиной его хорошего настроения. Юнги отдает предпочтение крепкому солоду, и, несмотря на предложение выпить пиво, заказывает именно его: чистый виски в роксе со льдом, и каждый раз показательно морщится, стоит Тэхену глотнуть остывшего и выдохнувшегося пива из высокой бутылки. — Хен, — кричит Тэхен из-за бильярдного стола, — как насчет партии? Он прокручивает кий в руке, и Юнги ухмыляется, медленно вставая со стула. — Я же сделаю тебя, — ворчит он. Но кий все же берет, забирает его вроде бы у одногруппника младшего, который только что продул сияющему Тэхену с разгромным счетом. — Давай-давай, старикашка. Тэхен красуется, Юнги видит это, но не останавливает его, позволяя покрутиться у стола, чтобы произвести впечатление на стайку девчонок, так жадно облизывающих его взглядом. Юнги совсем не против — этот вечер он полностью посвящает другу, тот и без того постоянно терпит его ворчание из-за учебы и затянувшейся работы по психологии. С недавних пор Юнги, вновь по неизвестной причине окунувшийся в воспоминания из детства, с силой погружается в этот феномен провалов в памяти, и для лучшей концентрации все свои выводы громко и с выражением декламирует именно Тэхену. Это смешно по первости, но с каждым разом Тэхен все больше и больше интересуется работой Юнги, и за это тот ему безмерно благодарен. Он бьет по бильярдному шару, промахиваясь намеренно и позволяя другу выиграть, но Тэхен сверкает глазами и только ворчит. — Ты специально, да? — Не понимаю, о чем ты, — Юнги жмет плечами. Он видит, как одна из девушек отставляет бокал, поправляет волосы и набирается решимости, судя по всему, подбадриваемая подругами. Он ждет, что она подойдет к Тэхену, и почти уходит на свое место, но звук каблуков во внезапно оглушающей тишине бара раздается слишком близко к нему. Юнги замирает, когда на плечо ложится маленькая девичья ладонь с цепкими пальцами, и правила приличия твердят Юнги не отшивать девчонку грубо. Он в последний момент оборачивается, сканирует девушку взглядом и наклоняется ближе, когда она, кусая губы, пытается представиться. — Смелее, детка, — мягко улыбается он. — Как тебя зовут? — Джиын, — она прикрывает глаза и наматывает прядь длинных волос на палец. — Оппа выглядел слишком заскучавшим… Джиын откровенно смущается, и Юнги почему-то хочется поиграть по ее правилам. Оппа так оппа. Его это бесит, но он откидывает ее волосы за плечо и обхватывает предплечье широкой ладонью. — Тебе не показалось, — он дергает бровью и кивает на столик, на котором стоит недопитый виски в бокале. — Присоединишься? Джиын кивает, Юнги с коварной улыбкой оборачивается на Тэхена и щурится показательно, пока тот закатывает глаза. Когда Джиын недвусмысленно намекает Юнги на продолжение вечера в более тихой обстановке, Юнги ищет глазами Тэхена. Он не видит его даже в толпе приятелей и замечает только то, как обвивают его плечи чьи-то тонкие обнаженные руки. Улыбнувшись самому себе, Юнги позволяет Джиын переплести их пальцы, и, выйдя из бара, он надеется только на то, что Тэхен не заявится с девушкой к ним в комнату. Джиын мягкая. У нее теплые тонкие губы, немного сухие, но приятные, несмотря на сумбурность ситуации. Она целует, и Юнги чувствует легкий трепет где-то внутри. Он не фанат таких быстрых связей, но Джиын не кажется тем человеком, который будет что-то требовать после секса, и Юнги сдается под ее напором и прижимает к стене, пока они ждут лифт. Пальцами он нашаривает край чулка, лезет под силиконовую ленту на кружеве и смазывает тонкий слой испарины на голой коже. Джиын мягкая и так податливо гнется в его руках. Не вешается на шею, но тихо поскуливает в губы Юнги, когда он тянется под юбкой к краю таких же кружевных трусиков. Лифт с шумом открывается, и она выскальзывает из его рук. Поправляет помаду на зацелованных губах и прикрывает лицо — смущается. Ее щеки алеют, Юнги внимательно смотрит на нее и пытается понять, насколько симпатична ему эта картина, но тут же осознает — не симпатична. Он не против трахнуть ее этим вечером, напряжение пульсирует в нем, как метроном, стоять уже становится неудобно, да и Джиын тяжело дышит, возбужденная настойчивыми руками Юнги. Он улыбается немного самодовольно: и это он еще ее почти не трогал. Не то чтобы тут есть повод для гордости, и тем не менее к Джиын он не чувствует ничего, кроме обычной похоти. Он расстегивает ее рубашку — медленно, пуговицу за у пуговицей, когда они оба, наконец, оказываются в комнате. Пальцы твердые, несмотря на явное нетерпение и уже откровенно ноющий член в штанах. Кажется, они ни слова не произносят с того момента, как оказались наедине, и Юнги это более чем устраивает. Это просто секс — не более, и он надеется, что Джиын того же мнения. Он толкает ее, обхватывая плечи и заставляя улечься головой на подушку. Волосы красиво падают на не самую дорогую, но чистую наволочку, и, возможно, будь Юнги заинтересован хоть немного — поддался бы секундной эмоции и залюбовался, но его это не интересует. Пока Джиын скользит тонкими пальцами по мышцам груди Юнги, он нависает над ней, притираясь животом к обнаженной коже — приятно. Чужие руки перебираются на спину, а Юнги, чувствуя, как впиваются в кожу ногти, тихо рычит и прикусывает пульсирующую жилку на ее шее. — Оппа, — Джиын тяжело дышит, обращение от нее немного отрезвляет, и прямо сейчас Юнги готов сделать все, чтобы она заткнулась. — Любишь поговорить в постели? — тянет он издевательски. Он знает, что может быть грубым на словах, но с Джиын не хочется играть. Вместо этого он закидывает ее ногу себе на плечо, наслаждается всхлипом и прижимается щекой к гладкому капрону на ногах. Чулки — хороший вариант, когда не хочется тратить время на раздевание. Будь его воля — он не снимал бы и рубашку, но он не совсем бесчувственная сволочь для совсем уж быстрого перепихона. Достаточно того, что он позволяет себе задрать ее юбку до пояса и стянуть трусики, оставляя их болтаться на одном из крепких бедер, и тут же скользит пальцем к уже влажному входу. Он не концентрируется на Джиын совсем, сосредотачиваясь только на том, что чувствует сам. Откровенно говоря, ему даже плевать, насколько ей приятно. Но она сжимает губы, стараясь стонать потише, а не в голос, на спине Юнги ощущает саднящую боль от царапин, и когда она обвивает его поясницу ногами, стараясь притянуть ближе, он не может не признать, что ее чувственность выбивает его до предела. Он замедляется, утыкаясь лицом в шею Джиын, и входит в нее с оттяжкой, но вбивается так, что оба неловко смеются из-за стука кровати о стену. Кажется, Юнги и правда необходим такой разгруз. Руки подкашиваются, он падает на Джиын, неуверенно отвечая на ленивые поцелуи. — Что это? Джиын случайно наступает на упавший с тумбочки дневник. Она кутается в тонкое одеяло и выглядит так расслабленно, что разомлевший после оргазма Юнги залипает на изящной спине и не сразу понимает, что она спрашивает. Джиын трясет дневником в руке, привлекая внимание, он тут же выхватывает его из цепких пальцев и хмыкает. — Дневник, — он жмет плечами. — Ведешь записи? Юнги долго думает над ответом, но решает, что может продолжить разговор, не углубляясь сильно в подробности. — Привычка. — Он садится рядом с ней, быстро пролистывает дневник и кладет его на ладонь, поднимая до уровня глаз. — С детства записываю важные моменты. Это как… Необходимость? — Еще в детстве решил стать психологом? — понимающе улыбается Джиын и вдруг прижимается к его плечу. — Почитаешь мне? — Что? — смеется Юнги. — Бред десятилетки, зачем оно тебе? — Никогда не вела дневник, — она просто пожимает плечами. — Почитаешь? — Э-э-э… ладно? Ладно, хорошо. Он пролистывает на самое безобидное воспоминание, пока не натыкается практически на самое начало: его первый провал в памяти. Вспоминает то, как сильно пугается Хосок, с силой тряся его за плечи, и думает, что, наверное, почему бы и нет. — Несколько дней назад мы с Хосоком нашли огромное дерево с дырой в стволе… Буквы перед глазами словно мерцают, Юнги смаргивает и жмурится с силой. Открывает глаза снова и пытается нашарить взглядом ускользающую строчку, но комната словно плывет, сужается до размеров точки, а тепло Джиын вдруг перестает ощущаться. Он так отчетливо видит перед собой то чертово дерево, что кончиками пальцев может ощутить шершавую и немного влажную кору. Юнги пытается обернуться — Хосок грызет ноготь, он совсем рядом, и Юнги, будучи в теле ребенка, но в собственном сознании, порывается было его обнять: видеть друга спустя столько лет кажется таким странным, таким нереальным, но все вокруг твердит о том, что все происходящее сейчас — самая настоящая реальность. Юнги переступает с ноги на ногу на пробу — кроссовки утопают в траве, джинсы на нем мокнут от недавно прошедшего дождя. В нос бьет сильный запах свежести и щекочет ноздри — он морщится и чихает. — Хен, ты заболел? — Хосок округляет глаза и шагает к нему, а Юнги смотрит на такие знакомые глаза и не верит в происходящее. — Давай же, хен, немного осталось! В руках у Хосока небольшой молоток, Юнги смутно припоминает, что видел его до этого в гараже среди всякого хлама: с тех пор, как умер отец, мать не разбирала коробки с его вещами, и они активно этим пользуются, став чуть взрослее. Он задирает голову — на дереве не слишком ровно прибиты небольшие дощечки, которые они планируют использовать как ступеньки, вздыхает и тянется за гвоздем. — Осторожнее, — шепчет Хосок, пока Юнги пытается пристроиться гвоздем к очередной ступеньке. Юнги бьет наотмашь — гвоздь соскальзывает: ступенька больно ударяет его по колену, а последнее, что он запоминает, прежде чем с криком очнуться на своей кровати, — то, как стекает кровь по ладони.