Эффект Бабочки

Руку фантомно стягивает от ощущения запекшейся крови, Юнги смотрит на ладонь, рассматривает палец, по которому долбанул себе молотком еще пару секунд назад. Он до сих пор чувствует боль, но понимает, что по факту прошло много лет. Он не помнит, чтобы у него оставался шрам на пальце от соскользнувшего гвоздя, но отчетливо виднеющийся след буквально кричит ему о своем существовании. — Оппа! — Джиын тяжело дышит, смотрит округлившимися глазами и ничуть не делает легче своей паникой. — Оппа, ты в порядке? — Что… Что произошло? Я отключился? Сколько прошло времени? — Минута, полторы, может. Я думала, ты заснул, начала одеваться, чтобы тебя не тревожить, но ты стонал, так хмурился, что… Я не могла уйти. Юнги неловко и совсем немного стыдно. И страшно: он снова смотрит на свою руку, сжимает кулак медленно и рассматривает шрам. Его точно не было до этого. Юнги вспоминает свои ощущения перед тем, как все это произошло, как металась комната перед глазами и кружилась голова. Виски стреляет пульсирующей острой болью, и на губах становится липко и тепло — он ведет подушечками пальцев под носом — так и есть, кровь. Он медленно поднимает голову и ловит своими глазами встречный ошарашенный взгляд Джиын. — Хотела уйти тихо? — он пытается шутить, за что получает легкий удар в кулак, смеется и пытается скрыть дрожь в голосе. Это срабатывает, Джиын успокаивается и помогает ему убрать остатки крови с лица. Он не рассказывает ей, что происходит — сам толком ничего не понимает, но Джиын пытается его комфортить, отвлекает и даже делает кофе, несмотря на позднее время. Юнги благодарен ей, и почему-то кажется, что в целом она могла бы стать неплохим другом. Он записывает ее номер, обещая позвонить и предлагая ей самой не теряться. Джиын клюет его в щеку, быстро обнимает и хлопает дверью, почти сбегая. Юнги думает, что вряд ли она будет ему писать, но размышления прерывает Тэхен, с разбегу от двери плюхнувшийся на кровать. — Что с рукой? — Тэхен оглядывает Юнги, зажавшего руку на груди, поворачивается на кровати боком и таращит глаза. Показывает всем видом, что готов его слушать, но Юнги все равно ломается внутренне. Рассказать о подобном — все равно что признать собственный непорядок с мозгами, и Юнги, пусть и доверяет Тэхену, все равно немного опасается. — Ничего, — он жмет плечами. Тэхен вскидывает бровь и усмехается, хитрый черт, не верит ему, очевидно, и его нельзя за это винить: он один из немногих, кого Юнги к себе подпускает безболезненно для себя самого, и бесполезно теперь ругаться на себя же за такой уровень доверия. Юнги вздыхает. — Ладно, в общем… Это связано с провалами, ну, теми самыми. — Которых семь лет не было? — уточняет Тэхен. — Кажется, я могу возвращаться в те моменты, когда они случались. Или в любой момент дневника, не знаю, я не разобрался. Просто это так странно, но сегодня я видел Хоби, — сбивчиво поясняет Юнги. — Хоби? Хосока? Того самого Хосока? На территории кампуса? Постой, он с нами учится, и ты молчал? — Погоди, — морщится Юнги. Слишком много вопросов, и ему на самом деле слишком сложно думать о ситуации хоть чуть более упорядоченно. Голова раскалывается, кажется, он снова близок к кровотечению из носа, но Тэхен тянется к нему со стаканом воды, и Юнги залпом выпивает его, выдохнув, наконец-то. — Я читал дневник, и что-то произошло. Я вернулся в воспоминание из детства, когда впервые потерял память. Хосок… Хоби, он там был, мы строили… не важно, слушай. Я не помню, не знаю, как это было тогда, но сейчас я повредил палец, поранил его гвоздем, а когда снова оказался здесь… — он растерянно вытягивает руку и демонстрирует шрам. Как по заказу палец начинает словно пульсировать, тупая боль сковывает зубы. Тэхен трогает его подушечкой своего, аккуратно, как будто боится сделать еще больнее. — Его тут точно не было раньше, — изрекает он, раскрыв от удивления рот. — Хен, но это значит… — Я хер знает, что это значит, — выдыхает Юнги устало. Бесконечный день никак не заканчивается, и Юнги самую малость жалеет, что поддался на уговоры Джиын и прочитал дневник. В первую очередь потому что окунувшись с головой в прошлое, он снова не может выкинуть из головы Хосока. Думает о том, что произошло, пока он валялся в отключке, но Тэхен вдруг встает со своего места и рвано мечется по комнате. — Да послушай ты! — шипит он. — А что если ты так можешь что-то… менять в своем прошлом, — он подбирает слова, кусая губы. — Менять что-то, что связано с вами? Юнги не хочет думать об этом — голова все еще напоминает тяжелый кирпич и не желает что-то воспринимать совершенно. — Хен, — зовет Тэхен. — Как давно ты не видел Хосока? Что с ним стало? Где он живет? Все ли в порядке с его жизнью и может ли он похвастаться относительной стабильностью, как Юнги? Не пришлось ли ему проходить со всеми проблемами одному и смог ли… Смог ли Чонгук исполнить свою мечту и встать на ноги? Юнги сглатывает тревожный ком в горле, точно зная, что уже не сможет заснуть этой ночью. — Кажется, что целую жизнь, — шепчет он вслух. Тэхен хмурится, поджимает губы и хочет что-то сказать, но Юнги его перебивает. — Мне нужно вернуться домой.

***

Несколько часов в электричке — и Юнги толкается в узком проходе тамбура, пытаясь выйти к зданию вокзала. Он щупает рукой пачку сигарет в кармане, купленную просто так, чтобы была, хотя сам при этом даже не курит. Возвращение к прошлому сильно бьет по нервам, и он даже не знает, по-прежнему ли Хосок живет здесь, но все равно упрямо идет на ту улицу, на которой прошло его детство. Он пытается позвонить по номеру, который так бережно хранит в памяти все эти годы, хотя и сам с удивлением это понимает. Набирает его еще из кампуса, прежде чем в спешке собрать небольшую дорожную сумку, но безуспешно: мобильного номера Хосока у него нет, а на домашний никто не отвечает даже с пятого, шестого раза. И это все равно не останавливает Юнги от покупки билета на поезд. Возможно, у Хосока все хорошо, думает он. Он думает, что, возможно, Хосок работает, и поэтому у него не получается дозвониться. Он думает, что это определенно хуевая идея, когда сидит на качелях в паре десятков метров от дома некогда лучшего друга и смотрит в темные окна. Дом выглядит не лучшим образом, Юнги — тоже, и под мерный скрип качелей он решает во чтобы то ни стало просидеть здесь как можно дольше. И засыпает на них же, прислонившись лбом к холодному металлу перекладины. Он слышит чьи-то шаги, и от них же просыпается окончательно. Громкий хлопок двери вырывает из какого-то забвения, Юнги спрыгивает с насиженного места и проклинает старую конструкцию за то, что так громко скрипит: Юнги не понимает спросонья, в каком доме грохнула дверь, но в том, который нужен ему, по-прежнему темно в окнах. Он со злостью пинает подвернувшийся под ногу камень, поднимает воротник пальто и, поежившись, бредет к мотелю, в котором остановился. Юнги возвращается утром, в надежде застать хоть кого-то из жильцов, и, впервые увидев знакомый дом при свете солнца, кусает губы, когда видит покосившееся от времени крыльцо. Некогда сделанный пандус для инвалидной коляски Чонгука все еще стоит на месте, это неприятно царапает нос где-то внутри и жжет глаза. Юнги обводит взглядом каждую его щель, подмечает, как много листвы на неубранном газоне, и горло перехватывает так сильно, что, несмотря на непреодолимое желание разрыдаться, заорать от накатившей горечи и чувства вины, он уверен, что не сможет выдавить из себя ни звука. Его словно режет всего острым лезвием все то время, что он не отходит от дома. Пару раз ему кажется, что в окне мелькает чья-то тень, и если в первый раз сердце заходится громким стуком, мешая дышать и оглушая его полностью, то как только он успокаивается, начинает казаться, что это игры воображения под влиянием эмоций. Юнги сидит еще пару часов, когда его начинает колотить от холода. Не спасают ни перчатки, ни теплый шарф, ни воротник-стойка, приподнятый почти до ушей. Юнги открывает карту городка и ищет ближайшую забегаловку, чтобы ненадолго согреться хотя бы отвратительным жженым кофе. Он не успевает даже зайти в кафе, когда видит Хосока. С яркой улыбкой он что-то обсуждает, сидя по ту сторону барной стойки и натирая бокалы, с посетителем, ловко делает кофе, наливает пиво и в целом, кажется, работа бармена его если не устраивает, то он мастерски это скрывает. Юнги, возможно, поверил бы в улыбку, натянутую на губы, если бы не знал его раньше. Хосок умеет улыбаться так обезоруживающе, что ты никогда не посмотришь на его глаза. Глаза никогда не врут, и сейчас Юнги ясно видит, насколько они холодные и серьезные. У Хосока искренне усталый вид, когда он вываливается в конце смены из служебного выхода. У него потертая куртка, в которой наверняка холодно, и рабочая форма с расстегнутой рубашкой так сильно оголяет его ключицы, что Юнги видит каждую мурашку, каждую родинку и неровность кожи. Хосок худой, кожа на шее кажется такой тонкой, холодной, мраморной, к ней хочется прикоснуться, подышать на нее, согреть: сжать в объятиях и укутать от всего, но Юнги боится, что только сделает хуже. Он не решается выйти из своего укрытия — лавочки с навесом неподалеку — только смотрит до тех пор, пока Хосок не сворачивает на соседнюю улицу. — Эй! — Он кричит, встав, наконец, с места. — Хосок! Хосок не оборачивается, но притормаживает, пытаясь нашарить что-то в карманах. Юнги видит, как он выбивает сигарету из пачки, прикуривает спичками и снова отдаляется от него. — Чон Хосок! — Юнги делает еще одну попытку. Тот замирает. Останавливается и откидывает голову назад, не вынимая изо рта сигареты. Дает возможность поравняться с ним, и Юнги поспешно этим пользуется. — Хосок-а, — на выдохе тянет Юнги. Ему хочется коснуться его, поверить, наконец, в то, что он реален. Застегнуть куртку, чтоб не мерз, прижаться к озябшему и наверняка продрогшему телу, но вместо этого Юнги перетаптывается с ноги на ногу и лишь смотрит снизу вверх в глаза. До тех пор, пока Хосок не бросает ответное: — Здравствуй, Юнги-хен, — и он не выглядит при этом удивленным встречей. Юнги понимает, что Хосок заметил его еще в баре. — Привет, — шепчет Юнги. Он молчит, пока молчит и Хосок, и это вроде бы неправильно: Юнги сюда не за этим приехал. Но он не решается задать вопросы, один за одним по кругу вращающиеся на языке. Как живешь? Чем дышишь? Как ты в целом, как… Чонгук? Юнги не уверен, что в принципе имеет право задавать такие вопросы, но Хосок улыбается одними губами и молча кивает головой в сторону тротуара, молчаливо приглашая идти дальше с ним. Юнги кутается в шарф и прячет руки в карманы. Идет следом, отставая всего на полшага и раз за разом попадая в облако дыма от дешевых сигарет. Хосоку явно необходимо время, чтобы собраться с мыслями, прежде чем вообще с ним заговорить. Юнги думает так, пытаясь поставить себя на его место: ему бы понадобилось. Поэтому он молча принимает правила Хосока и продолжает следовать за ним, пока тот не позволяет ему с ним поравняться. — Так ты тут работаешь? — Какими судьбами? Они начинают говорить одновременно, и так же одновременно тушуются. Юнги фырчит, а Хосок качает головой, продолжая держать руки в карманах куртки. Он держит сигарету одними губами, и почему-то Юнги уверен, что в карманах Хосок сжал руки в кулаки. — Ты первый, — решается Юнги, и Хосок жмет плечами. — Работаю, ты же видел. Я — бармен, — Хосок вытягивает бычок двумя пальцами, отплевывается от горечи сигареты и забрасывает ее в пустую урну на ближайшем столбе. — Тут не особо много вариантов, чтобы куда-то пойти, без образования, — он усмехается невесело, — в принципе сложно устроиться, знаешь? Юнги кивает пряча нос в воротнике. Опускает глаза и кусает губы, когда накатывает внезапная неловкость. — Да и, — Хосок продолжает, подпинывая носком кед небольшой камешек, — тут неплохо платят. Чаевые, опять же. В общем, я справляюсь. Мы, — он оговаривается многозначительно, справляемся. Для Юнги становится неожиданностью, когда Хосок внезапно останавливается и поворачивается к нему. — Ясно, — бормочет Юнги, чтобы просто что-то сказать. — Ну, а ты, хен? Как ты живешь? Зачем приехал? — Я… Учусь. В Сеуле. Так… вышло. — Ты переехал из Тэгу? — улыбается Хосок. Юнги по привычке смотрит не на губы, а в глаза. И темно-карие глаза Хосока остаются такими же холодными, как кожа на заледеневших ладонях Юнги. Они насквозь пропитаны ветром, коснись — околеешь, и эта странная ассоциация кажется Юнги самой верной и правильной. Хосок хоть и пытается показать, что рад за некогда близкого человека, но тем не менее не может прочувствовать всю прелесть того, как сложилась жизнь его хена. Юнги это чувствует на таком уровне, что эта мысль даже сомнению не подлежит. Он никогда не сможет простить себя за то, что не сдержал обещание. Хосок, наверное, никогда не сможет простить его за то, что Юнги так легко вычеркнул его из своей жизни. Юнги снова молчит. Ни к месту вспоминается шрам на руке, появившийся так недавно. Тэхен, который молчаливо протягивает ему билет на поезд и крепко обнимающий на прощание, будто заранее зная, что после этой поездки все поменяется. Юнги в этом не уверен, но он допускает вероятность того, что Хосок медленно, шаг за шагом впустит снова в его жизнь. Его надежды разбиваются, стоит Хосоку снова открыть рот. — Зачем ты здесь? Короткой паузы Юнги достаточно, чтобы подобрать слова. Такие нужные, они словно всегда готовы были сорваться с языка. — Я здесь, — он сглатывает и поднимает голову, заглядывая в глаза Хосока, — чтобы увидеть тебя. Лицо Хосока каменеет на мгновение. Он усмехается раз, другой, и вдруг заливается смехом, едва не оседая на тротуар. Продолжает смеяться, тянет руку с выставленным указательным пальцем, так насмешливо и с издевкой давая Юнги понять, что ему нужно немного времени, чтобы прийти в себя. Юнги этого времени никто не дает. Он запрокидывает голову и старается держать глаза широко открытыми, чтобы не дать себе возможность ужасно позорно пустить слезу. — Сколько прошло лет? Голос Хосока звучит максимально низко и так тихо, что невольно приходится напрягать слух. Он едва может разобрать эту фразу и уже открывает рот, чтобы ответить, но Хосок его перебивает. — Я не имею права ни в чем тебя обвинять, ты же знаешь? Он шагает на него, нависает чуть сверху так, что тень ложится на Юнги, скрывая от яркого света фонаря. Мычит вопросительно и улыбается снова одними губами. С той разницей, что теперь Юнги не видит холода в его глазах. Они пусты. В них нет тех крох эмоций, которые были в начале встречи, и если от осознания того, что Хосок не злится, Юнги расслабленно выдыхает, то тот факт, что ему настолько… все равно на Юнги, заставляет сердце сжаться с болью. — Знаю, но… — Знаешь, — шепчет Хосок, отходя от него. — Знаешь, — кивает. Пятится назад медленно, цепляет пальцы обеих рук друг с другом, и наконец Юнги видит, насколько нервничает Хосок перед ним. Ладони напряжены настолько, что вот-вот кожа лопнет, и он впервые слышит, как рвано и шумно дышит Хосок. — Но я виню! — он повышает голос. — Виню, Юнги, ты… Черт, ты был моей надеждой на что-то лучшее, ты вернулся сейчас посмотреть на то, как я тут живу, серьезно? Так вот, Юнги, — Хосок раскидывает руки для наглядности, — прекрасно! У меня отличный брат, есть жилье и работа, и мне не нужен ты… или еще кто-то, чтобы чувствовать себя живым. Мне не нужно, ничего не нужно, понимаешь? Слышишь меня, Юнги? Перед глазами плывет, когда Хосок замолкает. В ушах гул, а дышать становится все сложнее. Хосок перед ним немного расплывается из-за пелены выступивших слез, и, черт, Юнги уверен, что никогда не давал такой слабины, как сейчас. Он крошится перед ним, рушится с каждым его словом, но принимает все, каждое из них, думая, что заслужил. Хосок продолжает, потерев лицо руками. — Не смей просто так появляться в моей жизни, чтобы потом снова исчезнуть. Не смей, Юнги. Я не верю тебе, я не хочу верить, не после того, как едва встал на ноги. Если для тебя это все просто шутка, то исчезай и не возвращайся, я не нуждаюсь в твоей жалости, понял? Хосок не сбегает от него. По факту — просто разворачивается и бредет к дому, и, с каждым шагом отдаляясь от Юнги все больше и больше, его спина сгибается, словно ему тяжело сдержать эмоции. Юнги не пытается его догнать — просто смотрит, сжимая пальцы и нервно теребя шарф, свисающий с шеи. Слова Хосока оставляют в нем такой мрачный осадок, что впору возвращаться в бар и пить, заливая дыру, выжженную внутри чужими словами. Юнги Хосока не жалеет — нет. Но теперь он задумывается на самом деле: а зачем, собственно, он так рвался на эту встречу? Его тянет сюда, впервые за столько лет оказавшись в такой близости от некогда родного человека, Юнги чувствует мрачное успокоение, несмотря на внутренний раздрай. И это странно ровно настолько, насколько кажется правильным. Юнги пинает камень, совсем недавно вылетевший из-под ноги Хосока, и, оглянувшись на силуэт Хосока в последний раз, Юнги сжимается весь от сильного желания догнать, прижать к себе и пообещать, что не бросит больше, что думал о нем и вспоминал каждый раз, когда взгляд хотя бы мельком падал на один из дневников. И все равно этого слишком мало. Так мало, что Юнги против желания вздыхает со всей тяжестью того груза, который жжется где-то внутри, и на самом деле разворачивается в сторону бара. Телефон в кармане вибрирует, хотя Юнги был уверен, что выключал его, чтобы не мешал, и на экране он с раздражением видит имя Тэхена. В трее он мельком замечает несколько входящих сообщений, а значит, это что-то на самом деле срочное. Он принимает вызов и слышит озабоченный голос. — Хен, я… прикрывал как мог, но есть кое-что, для чего тебе нужно вернуться как можно быстрее. — Что случилось, Тэ? — Ничего, что бы ты не смог быстро решить. Хен, пожалуйста, приезжай, это дело пары подписей, но в деканате они нужны безотлагательно. Юнги чертыхается про себя и едет в мотель за вещами, по дороге покупая билет на ближайший рейс в Сеул и надеясь, что со стороны это не выглядит как побег или очередная попытка бросить, исчезнуть без предупреждения. — Все в порядке? — Тэхен хмурится, когда Юнги замолкает и откидывается на подушку, чтобы перевести сбитое дыхание. У Юнги медленная речь, он выталкивает из себя слова медленно, смакуя каждое и каждое будто пробуя на вкус: он пытается вспомнить каждую секунду рядом с Хосоком, чтобы что-нибудь не упустить, но все равно выматывается от этого так, что хочется просто вырубиться прямо на месте. Тэхен воспринимает это по-своему: на его лице так явно видна обеспокоенность, что от этого почти физически больно — Юнги знает, что младший так привязан к нему, но чувствовать на себе настоящую заботу слишком… непривычно. — Хен, ты в порядке? — М-м-м… Не знаю. Да? Не уверен. Я хотел бы с ним поговорить не две секунды, — Юнги садится обратно, перекидывает подушку себе на колени и упирается в нее подбородком. — Я чувствую, что мне есть что ему сказать, что я упускаю что-то такое важное, о чем… — он кусает губы. — Знаешь, забей. Сам не понимаю, что несу. Мы столько лет не виделись, мне кажется, я накручиваю себя. Он листает свой дневник, тот самый, первый, купленный на свои деньги, пока не натыкается на одну-единственную надпись в самом конце: «Я вернусь за тобой». — Хей, — Тэхен стучит в его плечо, привлекая внимание. — Ты вправе так чувствовать себя, все нормально. Не вини себя за то, что в твоей голове, может быть так нужно? — Кому? — мрачно усмехается Юнги. Тэхен пожимает плечами, выглядя довольно сконфуженно, и Юнги его понимает: он бы и сам не смог ответить на этот вопрос. Тишину, повисшую между ними, разрывает трель звонка. Юнги смотрит на неизвестный номер, высветившийся на экране, и отчего-то к горлу подкатывает тошнота. Виски сдавливает каким-то обручем, а в глазах словно темнеет. Дышать становится так сложно, что он почти задыхается: внезапно накатившее подобие панической атаки вызвано не просто так, шестое чувство на все лады орет о том, что происходит какая-то страшная херня, он едва ли не сбрасывает вызов, в панике глядя на Тэхена. Тот смотрит округлившимися глазами, не понимая, что с Юнги, и машет на телефон, подсказывая принять вызов. Юнги выдыхает. — Слушаю. Шумное дыхание на другом конце, он четко слышит сдавленные рыдания и вскакивает с кровати. — Ублюдок, — шипит мужской голос. — Ненавижу тебя! — Хосок? — шепчет Юнги. — Это ты? — Твоими стараниями, — давится парень, — моего брата больше нет! Юнги пока не понимает, что происходит, но глаза выжигает невыплаканными слезами. Его все еще словно бьют невидимым молотком по вискам, и он оседает обратно на мягкий плед. — Чонгук? Это ты? — Как ты мог, — тот вроде бы берет себя в руки, но все равно не может удержаться от рваного дыхания. — После вашей встречи хен был сам не свой. У него была истерика, знаешь, я не в курсе, о чем вы говорили, знаю только, что ты хотел с ним встретиться, но… Ты вернул его туда, откуда мы так долго выбирались вдвоем. — Чонгук замолкает на несколько секунд, и до Юнги начало доходить то, о чем он ему говорит. — Он с трудом меня на ноги поставил, вытянул меня, но какой ценой? Мы лишились всего, всего, хен! Он мечту свою забросил из-за меня, я всем ему обязан, но так и не смог отплатить, потому что… — Он снова рыдает в трубку. — Я меньше всего хочу тебя видеть вновь. Но я виню тебя в произошедшем. Похороны через два дня. Ты хотел его увидеть? Так посмотри на него в последний раз, чтобы увидеть и то, что ты натворил. Это твоя вина. Юнги отбрасывает телефон, с силой впиваясь пальцами в корни волос. Он хватает воздух ртом и понимает, что его, кажется, накрывает истерика. Как может простая встреча и то, что даже разговором сложно назвать, довести человека до подобного? Нет, этого просто не может быть, Юнги не может, просто не может сделать с ним такого! Он ощущает, как Тэхен молча гладит его спину в попытке успокоить, но это прикосновение ощущается настолько чужим, что от него физически больно. Подскочив, Юнги пытается отдышаться, задерживает дыхание и запрокидывает голову к потолку, чтобы не дать вытечь слезам. — Что происходит? — Мне нужно вернуться, — глухо шепчет Юнги. — Так быстро? Тэхен округляет глаза, так комично, что на избытке эмоций Юнги не может сдержать нервный смешок. Потерев все-таки влажные щеки, Юнги шмыгает носом. — Хосок… — и он стопорится, не в силах произнести этого вслух. — Мне нужно… — горло сжимается само по себе, но он пытается выдавить из себя хоть что-то. — Мне нужно попрощаться. Тэхен пересекает комнату в пару больших шагов и прижимает его к себе. Юнги рушится в его руках и почти оседает на пол с тихим рыданием.