Эффект Бабочки

Не сразу понимая, что смеется, Юнги пугается собственного смешка и падает головой на абсолютно плоскую подушку, которая под его головой лежит чисто номинально: скорее, плотная тряпка, обернутая в наволочку. Не воняет — и на том спасибо. Юнги упрямо отворачивает голову к стене, давая себе возможность унять подкатывающую истерику, дышит запахом кондиционера от белья. Доктор Ким присаживается рядом — Юнги совсем немного неудобно из-за просевшей койки, но он молчит и закрывает глаза. — Юнги. — В голосе врача он слышит просьбу. — Юнги, поговори со мной. Юнги не хочет разговаривать — он хочет слушать. Он хочет знать о своей нынешней жизни чуть больше, чем знает сейчас. Он хочет видеть Тэхена, хочет разобраться в том, что он может исправить… И на этой мысли он не выдерживает и закусывает подушку, чтобы не заскулить, едва изворачиваясь с по-прежнему пристегнутыми руками. — Юнги, — тянет доктор Ким. Юнги, кажется, уже по горло сыт своими исправлениями. Каждый раз отдачей бьет хуже предыдущего, и ему бы остановиться, но пока теплится внутри мысль о том, что можно что-то сделать для собственного эгоистичного счастья, он не может прекратить перебирать мысленно варианты. Его колет, так больно колет осознание того, что очередная попытка сделать хоть что-то рушится словно песочный замок под массивной морской волной. Он сам с этой волной утекает грязной пеной и совсем не понимает, что с этим делать. — Ты часто говоришь про свои дневники, — интересуется доктор Ким на одной из консультаций. Юнги смотрит на него и пытается понять: верит ли ему доктор хотя бы самую малость? По его глазам сложно прочитать хоть что-то, кроме участия и искреннего желания помочь. Он и озвучивает это регулярно, а Юнги даже начинает ему верить. — Расскажешь, что в них такого? — Зачем меня привязывали? — Ты это знаешь, — тормозит его доктор Ким и почему-то вздыхает, словно сам этим недоволен. — Мы перестанем, Юнги, как только ты перестанешь убегать от лечения. Ты же знаешь, мы… — Сколько я здесь? — А ты не помнишь? — ответная улыбка доктора Кима кажется слишком понимающей, и Юнги думает, что, возможно, ему хочется поговорить с кем-то, кто не Тэхен. — Сколько? — Давай так. Я не понимаю, что происходит, Юнги, — он качает головой, — но что-то изменилось, так? Ты будешь честен со мной, а я подумаю, что мы можем сделать для тебя и твоего комфорта. Юнги пялится в окно: высота этажа не позволяет рассмотреть хоть что-то, сидя на стуле, но он упрямится всей своей сущностью, молча выплескивая злость на того Юнги, которого, по сути, он сменил, на себя, на Ким Сокджина — он не уверен, что может справиться с этим всем самостоятельно, но он буквально связан по рукам и ногам, находясь тут без возможности исправить ошибки. Он не понимает, как много доктор Ким знает про то, что творится в его жизни. И именно поэтому он пробует наугад: — Что вы вообще знаете обо мне и моей жизни? Юнги хорошо удается скрыть заинтересованность в собственном голосе, а доктор в ответ хмурится и откидывается на спинке стула, скрестив руки. Он вздыхает, прежде чем подпереть ладонью подбородок, и вглядывается пристально в глаза Юнги. И Юнги почему-то терпит этот прямой взгляд, сжимая зубы так крепко, что становится больно. — Обратился впервые в психиатрическую клинику в средней школе после того, как не смог оправиться после смерти друга, — начинает доктор Ким. Каждое его слово пришибает Юнги к полу — он расслабляет шею и опускает голову, пялясь на чужие ботинки. — Тогда же впервые рассказал о том, что страдал провалами памяти. — Это не просто провалы, — цедит Юнги, глядя исподлобья, но доктор Ким щурится недовольно, заставляя замолчать. — Как давно я здесь? — Ты мне скажи. — Юнги подкидывается на месте. — Юнги, что происходит? Ты можешь мне доверять, я обещаю, что попробую тебе помочь. — Зачем вы меня привязывали? — пробует Юнги еще раз. — Это действительно то, что тебя интересует? — доктор усмехается. Юнги чувствует, как поднимается внутри него жгучая несдержанная волна раздражения. — Зачем? — Юнги повышает голос. Доктор Ким отшатывается едва уловимо. Скользит взглядом по двери и отмахивается — Юнги замечает тени за размытым стеклом и тихую поступь из коридора. Их не оставили наедине: даже сейчас они под контролем, эта мысль бьется в груди бешеным стуком сердца и мешает дышать. Доктор Ким одними глазами ему отвечает так, что щелчком приходит осознание и ответ на собственный вопрос. — Вы меня боитесь? — Я — нет, — успокаивает его доктор. — Но ты, — он вздыхает, — ты опасен, Юнги. В первую очередь для самого себя. Он продолжает медленно и неспешно что-то ему говорить, а Юнги хочет шипеть. Ему хочется завыть в голос, когда он слушает свою собственную историю, которая кажется чем-то больше похожим на фильм. И главная роль в этом сюжете его абсолютно не устраивает. Юнги сложно концентрироваться на рассказе, сложно вслушиваться в спокойный размеренный голос, но спустя несколько минут он узнает, что следы на его руках — это следы собственных зубов из-за собственного бессилия в ситуации. Что за последние несколько месяцев он бредит каким-то детским дневником и едва ли не умоляет его принести. Юнги кусает щеки. Смотрит с прищуром и внезапно расслабляется, едва сдерживая смех: так, выходит, он вовсе не такой сумасшедший, как кажется сперва? Есть же дневник! Он точно есть! И Юнги никогда не был двинутым в этом плане: он же на самом деле ведет записи, будучи ребенком, на самом деле попадает в тот бар, в котором работает Хосок. Встречает его спустя кучу лет и теряет так же мгновенно, как успевает найти. Он на самом деле с ума сходит от всепоглощающего чувства вины, пока бросает потрепанный листок с обещанием вернуться на крышку гроба, и едва не летит следом за комком влажной земли, который швыряет следом сильнее нужного. И это все так быстро проносится в его голове — следующим эпизодом слезами в глазах встает краткий миг объятья, пока Юнги сидит в инвалидной коляске — что реальный Юнги едва не падает со стула от приступа головокружения. Доктор Ким подхватывает его за плечо, когда Юнги сгибается от резкой головной боли. Пишет кому-то сообщение, и почти сразу дверь распахивается, а под нос Юнги суют мелкий пластиковый стаканчик с прозрачной жидкостью. Юнги морщится, пытаясь почувствовать запах лекарства. Жидкость не пахнет ничем, и он с сомнением дергает бровью. — Это простое обезболивающее, — доктор Ким улыбается и выдерживает паузу, когда Юнги приподнимает следом вторую бровь. — Не буду врать, седативный эффект также окажет, но в первую очередь снимет спазм. — Он присаживается рядом с ним на корточки, Юнги соврет, если скажет, что несмотря на весь абсурд ситуации, Ким Сокджин не вызывает доверия. Наоборот. Ему хочется верить. — Юнги, что-то происходит. Помоги мне разобраться и понять — что. Хорошо? Я здесь именно для этого, и я хочу, чтоб ты понял, что я тебе не враг. Юнги кивает и залпом выпивает содержимое стакана. Когда он просыпается уже в своей палате, первое, что делает — пытается поднять руки. Запястья ничего не сковывает, и это почему-то дарит успокаивающее ощущение легкости. Юнги садится на кровати, ощупывает босыми ступнями холодный линолеум на полу и переносит на ноги вес тела: спросонья те плохо слушаются, а голова начинает гудеть, постепенно наливаясь свинцом. Зато перестает болеть, и Юнги благодарен доктору за вовремя подсунутое лекарство. Доктор Ким в принципе производит на него благоприятное впечатление. Общее восприятие окружающей его реальности кажется настолько сбитым, в подобном окружении кажется, что доверия не заслуживает никто из тех, кто находится рядом. Но Юнги очень надеется на то, что Ким Сокджин видит, насколько человек перед ним сейчас отличается от того Юнги, который несколько месяцев безвылазно сидит в этой чертовой палате, и насколько он адекватен. Юнги пытается причесать ворох мыслей в голове, который пока что напоминает какой-то спутавшийся клок шерсти. Все, что он пока что понимает, завязано лишь на его попытках спасти друга детства после навязчивой идеи. У Юнги на руках шрамы от неудачных попыток подобного перемещения, и когда несколько реальностей начинают сходиться в одну — на него потоком ледяной воды накатывают воспоминания об этой жизни человека по имени Мин Юнги. Одно за одним перемещения оставляют на нем кучу следов: стигматы на ладонях, которые он царапает периодически в попытке успокоения — выпуклые шрамы на самом деле привлекают его внимание, и стоит ему сосредоточиться, подсознание услужливо подкидывает картинку того, как они появились (психующий Юнги со всей дури бьет по стакану с ручками, когда понимает, что снова сделал что-то не так); ожог от сигареты на бедре (и это несмотря на отказ от употребления табака в принципе: Юнги заходится в отчаянном вое после осознания собственного бессилия, сигарета выпадает из пальца на бедро и оставляет за собой запах жженых волос, джинсовой ткани и кожи, разъедающий чувствительное обоняние). Все эти следы помогают осознать, что вот он, Юнги, до чего доходит, но по-прежнему не бросает эгоистичных попыток изменить свою жизнь. Он приободряется, когда начинает думать о дневниках, и теперь в его голове бьется настойчивое: «Нужно поговорить с матерью». Именно это он и сообщает на очередной личной встрече с лечащим врачом. — Оу, — доктор Ким выглядит немного удивленным, но он ободряюще улыбается Юнги, тут же начиная что-то строчить в блокноте. Тишину прерывает только необычно громкий шорох ручки по гладкой бумаге. Юнги шмыгает носом, по ощущениям он — ожидающий вердикта осужденный, почему-то реакция доктора кажется ему неожиданной. — Оу? — повторяет Юнги, теряя терпение. Доктор Ким поджимает губы и откладывает блокнот. — То, что ты решил, наконец, поговорить с матерью — это что-то новое, — задумчиво сообщает он, и Юнги прикусывает язык, когда понимает, что тот Юнги, очевидно, отказывался от всех посетителей. — Если честно, представить не могу, является ли это чем-то положительным в твоем лечении, — он вдруг усмехается. — Отличный вы специалист, — язвит Юнги, но почему-то доктор Ким в ответ лишь улыбается. — Ну, что ж, ты ставишь меня в ступор последние несколько недель. Юнги, я хочу задать тебе всего один вопрос, просто потому что вижу, что могу тебе доверять. — Он переставляет стул спинкой вперед и перекидывает через него ногу. Юнги дергается от неожиданности, но тот вскидывает руки, демонстрируя то, что Юнги в безопасности, и медленно присаживается, опираясь на все ту же спинку локтями. — Если я тебя попрошу рассказать, как ты, — он выделяет интонацией последнее слово, — здесь оказался, ты мне ответишь? Юнги молчит. Кусает щеку и думает: насколько велика вероятность того, что ему поверят? Сюда он попадает именно по той причине, что бредит идеей вернуться в прошлое и разительно поменять его, однако ошибается раз за разом и в конце концов это становится навязчивой идеей, которая делает Юнги опасным для самого себя же. Разница теперь лишь в том, что, кажется, Юнги теперь знает, что делать, имея относительно успешный опыт не так давно. — Так это допустимо? — А ты ответишь на мой вопрос? — доктор Ким наклоняет голову, а Юнги чувствует давление в этом простом жесте. Сжимает губы и скрещивает руки, показывая, что встречу можно считать завершенной. Доктор кивает. — Ну, что ж, вернемся к разговору о встрече немного позже. Он выходит, и Юнги провожает его скрежетом зубов, искренне не понимая, почему внезапно так сильно изменились условия встречи с посетителем. То, что раньше было доступно, несмотря на то, что этого не хотел сам Юнги, теперь по факту под запретом до тех пор, пока Юнги не решится поговорить с Ким Сокджином начистоту. Юнги вырывает руку у санитара, который было начал тянуть его в сторону выхода, но осекается: ему не нужно показывать агрессию, если он не хочет потерять доверие врача. Его состояние так и не находит своего выплеска, и это, кажется, становится проблемой. Всю следующую неделю Юнги слишком сложно идти на контакт. И если изначально он оказывается в этой ситуации, в этом месте, чувствуя себя вполне нормальным и адекватным человеком, то теперь с каждым днем становится все сложнее и сложнее идти на компромиссы как с самим собой, так и с доктором Кимом. Его ведут на какую-то арт-терапию, и он сидит на ней, скрестив руки на груди и лениво наблюдая за носком собственного тапка. Обходы, устраиваемые ему лечащим врачом, оставляют неприятный осадок и чувство вины. Глубоко внутри он начинает сомневаться в собственной адекватности и запирается в себе все больше и больше, пока однажды на все той же терапии не начинает записывать свои мысли. Юнги вспоминает, как однажды едва не сломал челюсть, погнавшись за мячом и пытаясь обогнать Хосока. В комнате тишина, лишь тихое бормотание кого-то из пациентов, и реакция на собственное воспоминание вырывается из груди резким, лающим смешком, переходящим в кашель. — Юнги, — зовет его доктор Ким. Он вжимает голову в плечи и оборачивается коротко. Жмет плечами, мол, все в порядке, но продолжает улыбаться и начинает писать. Он пишет про то, как Хосок умудряется поскальзываться на траве каждый раз, когда выбегает на нее в своих скользких кедах. Как весело на него шлепается Чонгук и как он тянет Юнги за собой. Вспоминает, как едва не режется однажды осколком стекла на стадионе, а потом перечитывает написанные строчки, пробегая по ним рваным взглядом. Глаза он закрывает всего на секунду, едва справляясь с тошнотой от головокружения, и в следующую секунду оказывается все на том же стадионе, держа в руках острый край стекла: того самого осколка из воспоминания. До него доносятся крики Хосока и Чонгука с другого конца поля, и Юнги рвется к ним внутренне, но. Он закусывает губу и ведет ребром ладони по разлому на стекле, нажимая до тех пор, пока не выступят капли крови, и надеется лишь на то, что не подхватит какую-нибудь заразу из-за попавшей в ранку крови. Рука горит огнем. Он сжимает ладонь в кулак и позволяет крови стечь на штаны, размазывает капли по ткани и смотрит на порез, не понимая, что делать дальше: мыслей о том, как вернуться обратно, нет, до этого момента все получалось как-то само собой. И ему стоит только подумать об этом, как привычная тошнота подкатывает к горлу, он зажимает рот обеими руками и валится на пол уже в больнице, сильно ударяясь головой. Кажется, его выворачивает. Он слышит успокаивающий голос доктора Кима, сквозь пелену видит, как меняется помещение и его ведут к жесткой, но такой необходимой сейчас постели. Юнги из последних сил поднимает руку и рассматривает на ладони тонкий кривой шрам как раз в том месте, где режет себя стеклом. Он не может сдержать улыбку, пока ему вкалывают какой-то препарат, значение которого он даже не знает. Впрочем, это не мешает ему с блеском в глазах ждать следующей терапии и попытки дорваться до карандаша с листом бумаги. Ему не запрещают заниматься этим и помимо подобных встреч, просто… Просто Юнги оттягивает момент: он по-человечески боится похерить все окончательно, и попытка сформулировать мысли для еще одного раза более внятно гложет его изнутри. В его памяти всплывают все новые и новые эпизоды с совершенно разными ситуациями. За все это время Юнги, прежде чем оказаться в одиночной палате, перебирает много вариантов: он уговаривает Хосока и Чонгука пойти другой дорогой — при подобном исходе та же самая машина цепляет их на другом конце улицы — и даже остаться дома, предлагая забить на игру в баскетбол старшей школы, на которую они так долго собирались. Юнги припоминает, что смертельно обиженный Чонгук все равно убегает от них в последний момент, возвращая ситуацию к той, от которой сам Юнги всю жизнь пытается сбежать. И это далеко не полный перечень того, что происходит с ним в этой реальности. Проскулив в подушку несколько дней кряду, Юнги приходит к неутешительному выводу: единственный вариант, при котором он может сделать хоть что-то, — это попытаться вытащить из-под машины Чонгука таким образом, чтобы не зацепило никого из них. Если уж аварии не избежать, то так тому и быть. Он крадет несколько листов бумаги, так и не решившись заняться этим на самой терапии: бдительный доктор Ким теперь находится ближе обычного — он с легкостью заметит, что его подопечный занят другим делом. Юнги уже даже не нервничает, принимает как данность, хотя и задумывается, чем заслуживает особого внимания, несмотря на то, что терапия групповая. За последние недели он успевает зарекомендовать себя как пациента, который такими быстрыми темпами избавляется от своих навязчивых идей и попыток нанести себе травму, так быстро, что доктор, глядя на результаты очередного теста, лишь коротко отмечает что-то в своем блокноте. А потом отменяет несколько препаратов, которым Юнги как может сопротивляется и при первой же возможности очищает желудок в ближайшем туалете, успевая лишь порадоваться тому, что ему капсулы выдают всего по одной, а не целой желатиновой «звездочкой». Юнги сложно назвать впечатлительным, но именно эта звездочка его на самом деле пугает: в отличие от обычной капсулы — и хвала кому бы то ни было за то, что его заставляют глотать простые капсулы, а не пилюли, растворяющиеся слишком быстро — желатиновая звезда содержит в себе несколько капсул, которые рассчитаны на недельный курс, и глотается она за один раз, постепенно растворяясь в желудке. Экспериментально, больно, неприятно и бескомпромиссно. Юнги рад, что ему хватает мозгов не упрямиться указаниям доктора, во всяком случае, не так очевидно. Правда, он успевает задуматься о том, что Ким Сокджин не настолько расслаблен в работе с ним, а все это доверие — напускная показушность. Доктор Ким — врач со стажем, а Юнги — этот Юнги — в клинике всего несколько недель, и этого слишком мало, чтобы по-настоящему обдурить опытного врача. И тем не менее, у Юнги слишком мало времени, чтобы на самом деле задумываться об этом. Он выжидает момент и просто не отдает карандаш, когда заканчивается терапия, лишь прячет его в рукав и, махнув напоследок своему куратору, неспешно выдвигается к выходу, натягивая рукава на пальцы. — Один, — доносится до него, — два, три, — куратор пересчитывает карандаши и ручки, и юнги знает, что их в стакане должно быть ровно десять. Он сжимает крепче руки, закусывает губы и ускоряется, — восемь, девять! Минуточку внимания, кто-нибудь случайно не забыл мне ничего отдать? К этому моменту Юнги успевает свернуть к своему крылу, но нервно озирается, когда слышит приближающиеся шаги и грубую поступь лечащего врача. Решив, что до палаты все равно не успеет добраться — он в принципе не должен ходить один — Юнги панически выискивает взглядом открытую дверь и облегченно выдыхает, когда совсем рядом замечает открытый кабинет. В несколько шагов он преодолевает расстояние и хлопает дверью — неосмотрительно громко, привлекая внимание, но успевая это сделать до того, как кто-то попадет в коридор. Ему несказанно везет. И это наверняка будет самой хуевой его идеей из всех возможных. У Юнги дрожат руки, когда он тянет из-под резинки штанов вырванные страницы из блокнота и чудом вытаскивает из рукава сломанный карандаш. Графит в нем старый, да и сам карандаш почти рассыпается от времени в его нервных пальцах. В комнате полумрак, но ему это лишь в помощь — легко спрятаться под стол от санитаров и урвать себе еще хотя бы несколько секунд для того, чтобы успеть записать, успеть… Черт, лишь бы успеть. Он больше ничего не просит, все, что ему нужно, — это спасти Чон Хосока. За дверью со стеклянной матовой вставкой уже слышны крики, кажется, санитары и его лечащий врач, Ким Сокджин, уже совсем рядом. Сокджин, в общем-то, неплохой мужик, Юнги уверен, что они смогли бы подружиться, окажись он в другой ситуации. Но не пошло бы оно все к черту, когда у него уже есть четко намеченная цель? Он чувствует, как сердце стучит где-то в горле и нестерпимо хочется пить. Невозможно даже слюну выдавить, настолько все пересохло. От долбаных таблеток, от стресса и от натужных слез. «Если вы это читаете, то с большей долей вероятности у меня нихрена не получилось», — думает Юнги и давит нервный смешок, нажимает на карандаш еще сильнее — стержень проскальзывает, оставляет пробелы в буквах и в принципе все идет не так, как ему надо, пока… Юнги щурится, глядя на солнце. Ненавистная до сих пор тошнота теперь кажется расслабляюще-приятной, знакомой, он точно знает, что у него получилось. У него получилось! Он снова в своем персональном аду, и ему бы плакать, а не радоваться, но он решает сберечь силы, энергию и остатки радости на тот момент, когда у него на самом деле получится сделать все, как он планирует. И пока Чонгук убегает от Хосока, чеканя на ходу мяч, Юнги зорко следит за обоими, едва ли не нависая над ними. — Да пусти ты, — ноет Чонгук, отпихивая Хосока от себя, и Юнги едва успевает подавить в себе щемящую тоску и желание прижать к себе донсенов. Мяч отскакивает от ноги Чонгука, и Юнги устал считать, сколько раз уже успевает за свою жизнь увидеть эту картину: с громким стуком он отталкивается от асфальта, а Чонгук, не замечая машину, рвется вслед за ним. Хосок знакомо замирает, глядя на него с гримасой ужаса, и Юнги, молясь всем богам, будучи при этом далеким от веры человеком, переходит на бег, с одной только разницей: ему удается не врезаться в спину Хосока, выигрывая себе несколько секунд форы. Больно прокатившись спиной по асфальту, он слышит все тот же визг тормозов и громкий хлопок лопнувшего мяча. Чонгук сипло дышит под его грудью, прижатый телом Юнги сверху, его глаза наливаются слезами, на асфальте кровавые следы из-за слишком сильно стертых коленей, и ладони у Юнги, наверное, больше похожи на что-то, пропущенное через терку, однако Чонгук дышит, они оба в порядке и в безопасности, и это последнее, что он замечает и пытается осознать перед тем, как водитель выходит из машины и испуганно к ним подбегает. Юнги не чувствует этой боли. У него внутри все стягивает от страха и одновременно — облегчения. Его мутит так сильно, что режет что-то внутри. Губам горячо, он облизывается и сплевывает кисловатый привкус крови на асфальт. Юнги все же рвет прямо на дорогу, но он не может сдержать улыбки, несмотря на то, что голова кружится и небо с землей медленно меняются местами. Перед глазами темнеет, он хватается за плечо Хосока и ускользающим сознанием улавливает, как меняется история его жизни.

***

— Хей, хен! Его щеки касаются влажные губы, и Юнги лениво щурит глаз, тут же его закрывая от яркого света. Его нога утопает в чем-то безумно мягком и теплом, что поначалу пугает, но он быстро привыкает к этому ощущению, осознавая, что это всего лишь ворсистый плед. А еще ему практически нечем дышать из-за того, как его тело обвито чужими руками и ногами. Юнги морщится, пытаясь пошевелиться, с облегчением тянется всеми конечностями и выдыхает рвано, боясь открыть глаза. Собирается с мыслями и почему-то тянется к незнакомому теплу, прижимаясь к голой груди своей спиной. — Хен, — тихий шепот в шею кажется знакомым. Юнги сбрасывает остатки сна, садясь на кровати резко, словно выныривая из ледяной воды. Смотрит на ладони, на которых кожа зажила не слишком ровно, выдавая последствия той аварии, а когда, набравшись решимости, разворачивается всем корпусом и бросает взгляд на темные глаза — такие знакомые даже сквозь годы — не может сдержать смеха сквозь слезы. Это похоже на истерику: он так долго пытался этого добиться, что сейчас не верит самому себе. Касается кожи на подбородке Хосока, стараясь ничем не выдать собственного состояния, и тот охотно подставляется под прикосновения, но все еще смотрит с недоверием. — Ты на пары опоздаешь, — бурчит Хосок, — я, собственно, поэтому тебя и разбудил. Юнги замирает. Не убирает руку от лица Хосока, но медленно опускается обратно, разворачиваясь к нему. Трогает его губы своими, не углубляя поцелуй, ведет носом по шее и вдыхает почти выветрившийся запах геля для душа и едва уловимый — сигарет. — Ты здесь, — шепчет он. Хосок не разбирает его слов, но смеется из-за того, как шепот щекочет кожу. — Ты здесь, — он обвивает его голову своими руками и прижимает к своей груди. — Где мне еще быть, я тут живу, — удивляется Хосок. Юнги плевать. Он прячет нос в растрепанных волосах и пытается унять тремор в руках. Пропускает пряди сквозь пальцы и тихо смеется. Хосок если и удивляется подобному порыву, то ничем этого не выдает. Выглядит таким серьезным и взрослым, каким Юнги его еще не видел. К такому придется привыкнуть, и Юнги готов, Юнги так сильно хочет этого, что почти задыхается и не может подобрать слов. Он молча тянет одеяло куда-то вниз. Пытается добраться к такому нужному сейчас теплу, хотя сам горит огнем от жара кровати, но спустя столько времени кажется, что внутри весь словно леденеет. Хосок не противится, приобнимая его одной рукой: откидывает голову и позволяет ему спуститься носом по своей шее. Юнги жмется губами к ключице и бодает лбом подбородок. Он слышит, как почти урчит Хосок, видит улыбку и блеск в глазах. Хосок перед ним - живой, он переворачивает их, нависая над Юнги и языком ведет между губами Юнги, в пару секунд превращая легкий чмок во что-то, что так не хочется прекращать. Юнги совсем не хочет менять это на универ. — К черту пары, — хрипло тянет вместо того, чтобы встать. За дверью светлой комнаты, к которой ему еще предстоит привыкнуть, раздаются звуки непонятной возни. Хосок вымученно шипит «Тэхен-а», и сразу после этого громкий стук заставляет их обоих вздрогнуть. — К черту всех, — он повышает голос и тает от смеха Хосока. Хосок наклоняет голову, ловит его взгляд и смотрит так непонятливо, что на секунду Юнги думает, что его отчитают за прогулы. Но потом его руки с нажимом проводят по спине, спускаясь к ягодицам, Юнги в ответ шумно выдыхает и поддается каждому его движению. Спустя столько попыток у него получается наебать судьбу. Если это не уважительная причина пропустить пары в этот день, то Юнги просто плевать на это.