Лето того года

Это было уже четвертое лето с событий в том самом городке. Четвертое лето с тех пор, как они справились со Странногедоном. И с Биллом. Четвертое лето без Гравити Фолз. Это случалось как-то абсолютно случайно, но они никак не могли попасть обратно, словно что-то не хотело пускать их назад. Была ли это судьба, боги, ангелы-хранители, или просто череда глупых совпадений, близнецы никогда не узнают. В первый год родители повезли их к родственникам, в Южную Дакоту, и свой четырнадцатый день рождения Пайнсы отпраздновали в компании тетушки да её вредного, как Юстас Кларенс Вред, сына — их ровесника. В небольшом домике забитом всякими безделушками, с милым садом на заднем дворе, в котором очень нравилось Мейбл. Этот дом тогда чем-то напомнил Дипперу Хижину, а вредный кузен — Гидеона. Во второй год дедушки Стэн и Форд пригласили их на борт «Боевого Стэна», и они провели те три месяца в море. Запах соли, холодные капли на лице, пение сирен и безумство шторма навсегда въелись в память Дипперу. И пускай они почти не встретили чего-то сверхъестественного, но сотни рассказанных вечерами историй и необычный дней нашли своё пристанище на страницах нового дневника. Свой пятнадцатый день рождения они с Мейбл отметили в приморском баре, пропахшем дешёвым виски, на побережье Венесуэлы. Дядя Стэн тогда, под укоризненным взглядом Форда, увел у какого-то бедолаги целое состояние, мухлюя в карты, а Диппер с сестрой оккупировали автомат караоке. На третий год с того странного лета у Пайнса начались проблемы в школе и с родителями. Если милая, яркая и прекрасная Мейбл устраивала всех, то странного и замкнутого Диппера недолюбливали сверстники, вечно попрекали отец и мать. Ведь по неясным для всех причинам, вместо нормальной жизни, он предпочитал общество книг и статей, учебников и сборников мифов. Его манила тайная и неизведанная часть мира, а не футбольное поле или вечеринки после отбоя. И то, что он вынужден был оставаться в Калифорнии, где было уже почти невозможно найти даже интересующие его книги, вызывало в нём невыносимую тоску. Натянутые отношения с одноклассниками выливались в вечную подавленность и агрессию, и приводили к таким же вечным ссорам с родителями. В тот третий год его (и Мейбл за компанию) отправили в летний лагерь, больше похожий на исправительный, за пределами родной Калифорнии, и они провели целых 92 дня в окружении шумных, склочных и до ужаса заносчивых детей, питаясь овсянкой и чаем. До ужаса противной овсянкой и чересчур крепким чаем, в который ещё и сахара пожалели — даже через годы ворчал, вспоминая, Диппер. Зато было весело воровать яблоки со стола вожатых и по ночам сбегать из комнат, чтобы, встретившись с сестрой под раскидистым кленом у дальнего корпуса, смотреть на звезды и придумывать им глупые названия, сочинять о них странные сказки и просто говорить о всякой чепухе, вроде очередного понравившегося Мейбл мальчишки или заснувшего на утреннем построении вожатого. Шестнадцатый день рождения они отмечали сбежав из этой колонии строго режима, и провели всю ночь в клубе, до которого добрались на чудом пойманном почти в десять часов автобусе. Диппер даже рискнул немного выпить, но то ли намешали ему чего-то слишком ядреного, то ли просто алкоголь не был для него слишком привлекательным, но снова прикасаться к отвратительному пойлу он зарекся. На утро их забрали патрульные, которых ожидаемо оповестили из лагеря, и им не слабо влетело сначала от вожатых, а потом и от родителей. Четвертое лето наступило слишком быстро, после череды серых и унылых учебных месяцев, не отличившимися чем-то знаменательным кроме в конец скатившихся отношений Диппера с отцом в особенности, и одноклассниками, которые чаще обычного стали задирать и избивать зажатого мальчишку. Честности ради, в дни когда к нему приставали сверстники, огрызался он не хуже самих хулиганов, за что и получал лишний раз. И вот, шел уже, кажется, четвертый день такого же серого и тусклого как весь год лета. Очередного лета без Гравити Фолз, как думал Пайнс. Диппер лежал на кровати в своей комнате, и дырявил взглядом потолок, в который раз пересчитывая в голове какой-то сложный пример. Это было лучше чем просто лежать, глядя в никуда. Он не хотел спать. Точнее, хотел, но за этот год умудрился испортить отношения не только с родителями, но и с режимом сна. Хроническая бессонница, следующие за ней усталость и апатия стали верными спутницами подростка. Ему казалось что он выгорел — как оставленный на солнце холст — до тонких линий и бесцветных красок. Если у него и получалось заснуть, то это были беспокойные, темные сны, без ярких видений и воспоминаний. Только темнота, и не уходящая усталость. Недавно — месяца два назад — он начал ещё и слышать чей-то голос сквозь туман тяжелых сновидений. Даже не голос. Шепот. Тихий, знакомый, едва мерцающий золотистым светом на задворках сознания. Диппер упорно списывал это на переутомление, буйство сознания, но это не прошло ни после снотворного, ни после долгих дней совсем без сна, когда снится что-либо ему вообще не должно было. Шепот продолжал появляться с завидной регулярностью — почти каждую ночь — и говорил что-то о том, что их ждут, что они должны вернуться. Куда? Зачем? Пайнсу это откровенно надоело. От таких снов было не по себе, а стоило начать задумываться о них, и по коже пробегал холодок. А сейчас он лежал буравя взглядом этот злополучный белый потолок и не ложился спать. Белый. Он, черт его возьми, белый. Диппер хотел видеть над собой деревянные наклонные балки, с кучей засечек и узорами паутины. Хотел слышать за окном шепот леса, и гномьи шаги. Просыпаться от криков котосов или Мейбл, снова скачущей с Пухлей на кровати. Мальчик раздраженно вздохнул и закрыл лицо руками. Это превратилось в навязчивую идею, не отпускавшую его с того злополучного лета, и он это понимал. Понимал, что постоянные мысли о Гравити Фолз не вернут его в сумасшедший городок, в те годы, когда всё было легче, но перестать перематывать воспоминания, словно старую пленку, не мог. Оторвав ладони от лица, он тихо простонал и повернув голову кинул взгляд на часы. Четыре тридцать две. -Может все же попробовать? — прошептал он, чувствуя, как накатывает накопившаяся усталость и почему-то тоска, — Всё то лучше чем просто страдать… Диппер закрыл глаза, пытаясь всё-таки раствориться во сне, пускай и темном и тяжелом. Минута. Две. Пять. Из вязкой тьмы полудремы уже не выбраться. Десять. Пятнадцать… -Здравствуй, Сосенка, — шелестит, переливаясь янтарем призрачный собеседник. Диппер не видит его — вокруг только непроглядная мгла — но чувствует улыбку в словах. Хитрую, коварную. Опасную. -Молчишь, а Сосна? Молчит. Он и не думает отвечать. Это же бред — говорить с плодом своей же фантазии! Причём, столь очевидно играющей на его желаниях. Голос-то, электрический, до чёртиков знакомый, и наглый, прямо как тогда… раньше он не говорил с ним так открыто. -А ведь тебя там ждут. Помнится, ты обещал вернуться. И Падающая Звезда тоже. Ледышка и Знак вопроса все ещё думают, что вы сдержите слово. Наивные, да? Диппер все ещё молчит. Напряженно и немного испуганно вслушивается в словно ставшие громче слова давнего врага. Вот только это было невозможно. Он не может говорить с ним. Он абсолютно точно мертв. Мертв ведь, да? -А ты проверь, — парню чудится что он видит обнаженные в ухмылке клыки, и золотистый свет слов как-то опасно мерцает, — Боязно, Сосенка? Думаешь, что если вернешься тебя съест злой демон? -Это невозможно, — если бы мог, Диппер бы зажмурился, ущипнул бы себя, но он даже не ощущал своего тела, словно всё что от него осталось — кучка эмоций и клочок сознания, — Тебя здесь нет. Тебя вообще больше нет, Билл. Ты мертв. -Да ну? — Пайнс вздрагивает от ощущения теплого дыхания где-то в районе шеи, и раздавшегося следом колючего смеха, переливавшегося в сознании янтарем. — У тебя есть сутки, чтобы подумать получше, Сосновое Деревце. Ты же любишь тайны? Колючими искрами, его смех рассыпается по сознанию, царапая и обжигая, осыпаясь сотней маленьких звезд, и мальчику становится трудно дышать от старого страха… Диппер вздрагивает и резко распахивает глаза, садясь в кровати. Оглядывается, пытаясь найти взглядом что-то, объясняющее его тревогу, но не видя ничего необычного в собственной комнате, снова падает спиной на кровать. По спине бегут мурашки, и его чуть трясет от странной смеси страха и предвкушения, как бывало после долгих кошмаров. -Сон, это просто сон… — тихо бормочет он, потирая руками глаза, и со сдавленным смешком выдыхая. Конечно сон… Вот только тепло, оставленное дыханием демона все не растворялось в холодном городском воздухе. Конечно же он не стал ничего делать. Он даже не рассказал никому об этом сне. Потому что это глупо. Кто вообще будет прислушиваться к голосу из снов? Особенно если этот голос — давно мертвый демон разума. Бред — думает Диппер, вставая с кровати, и устало потирая глаза. Он так и не заснул после того сна. Не смог. Ему все мерещился голос, отдающий электричеством и желтые глаза. Но это все ещё бред. Просто желания уставшего подсознания. Он думает об этом идя в ванную, пытаясь ледяной водой согнать остатки сна. Он думает об этому спускаясь на кухню, заваривая кофе, и делая хлопья для сестры. Он думает об этом машинально приветствуя заспанную Мейбл, и задумчиво глядя на чашку в своих руках. На белой гладкой поверхности синей краской изображено небольшое деревце. Сосна. Дурацкая Сосна. Сосенка. Ну бред же. Тогда почему так настойчиво вертится в голове? «Чертов Сайфер, — шикает мысленно подросток, и потирает устало глаза, — Даже смерть ему не мешает портить людям жизнь.» Голос крутится внутри заезженной пластинкой, словно его впаяли в череп. Он окутывает холодком и колючим предчувствием чего-то странного. Чего-то страшного. Бред, бред, бред! Выкинь из головы! — фыркает про себя Диппер, делая глоток терпкого напитка. Мейбл задумчиво склоняет голову, смотря на хмурого сегодня брата. -Хей, что не так бро-бро? — весело улыбается она, — Тебе приснился дядя Стэн в гавайской юбке? -Мэйбл! — фыркает Диппер, тут же на своё несчастье представивший это зрелище, — Знаешь, это было бы самым жутким из моих кошмаров! -Знаю, — смеется шатенка, и её смех тут же подхватывает и Диппер. Пайнс прячет улыбку за чашкой кофе, делая последние глотки, а Мейбл наконец принимается за завтрак. Подобные шутки были, наверное, единственным, что каждый день напоминало им о городе их детства. От этого Пайнсу становилось неимоверно тоскливо и тепло одновременно. -Мей… — через пару минут молчания неуверенно произносит Диппер, — А ты не хочешь поехать этим летом в Гравити Фолз? -Что за вопросы, бро? — щуриться девушка, забавно хмуря брови, — Ты же знаешь, что хочу. А ещё ты знаешь что об этом скажут родители. -Те каникулы на вас плохо повлияли, бла-бла-бла, с тех пор вы оба бредите какой-то паранормальщиной, бла-бла-бла, — в один голос проговорили близнецы, повторяя заученные фразы родителей, и грустно улыбнулись. Так заканчивалось каждый раз, стоило им заговорить о Гравити Фолз. И пусть Мейбл и не зарекалась о чем-то, чем действительно бредил Диппер, и о произошедшем тем летом они никому не рассказывали, нотации им читали одинаковые. Оба они считали это до жути обидным и не справедливым. Этим летом им исполниться семнадцать, а их всё ещё считают детьми! -Знаю, да. — вздыхает, слабо улыбаясь Пайнс, — Просто… просто так спросил. Он отворачивается, не пытаясь продолжить диалог. Мейбл тоже молчит, так что Пайнс просто ставит чашку со следами кофе, которые потом будет трудно отмыть, на раковину, и выходит из кухни. Только в дверном проеме он ненадолго замирает. -А если бы я предложил тебе сбежать? — почти неслышно выдыхает Диппер, не оборачиваясь. -Может быть… может я бы согласилась, — так же тихо, и с не присущей ей тоской отвечает Мейбл. Мальчик от чего-то хмыкает, усмехаясь, и уходит больше ничего не сказав. Он берет с серванта в коридоре ключи с забавным брелком, подаренным сестрой, проверяет телефон в кармане джинс, и уходит до вечера, пытаясь хоть немного разбавить серые дни бесцельной прогулкой.