Ученица Экзорциста

      — Добрый день, — вежливо поздоровался молодой человек, стоявший у фуршетного стола.       — Добрый, — ответила Мумэй, бесмысленным взглядом разглядывая канапе с дор-блю.       — Как вы себя чувствуете? Нравится вам здесь?       — Весьма странное место для… встречи, — отозвалась Безымянная, разглядывая полуразрушенную готическую церковь, — Это хверенская церковь?       — Французская.       — Это какая?       — Как странно… — задумчива сказал юноша, его светлые глаза жутко блеснули, — Словосочетание Великая французская революция вам о чём-нибудь говорит?       — Нет.       — А я был уверен, что вы знаете многое о предмете нашего разговора, — произнёс молодой человек, на его губах зазмеилась улыбка, — Я обычно не ошибаюсь в людях.       — Может, знала, но забыла. Я потеряла память.       — Простите мою грубость, я совсем забыл представиться.       Он назвал какое-то красивое длинное имя, но оно тут же ускользнуло из памяти Мумэй, как ускользает песок, утекающий сквозь пальцы.       — Мумэй или Безымянная. Очень приятно. Каким образом я должна протянуть вам руку, чтобы не оскорбить?       Светловолосый юноша вновь улыбнулся и, легко взяв Безымянную за запястье, поцеловал тыльную сторону ладони, скрытую чёрной кожаной перчаткой. Оказывается, на Безымянной была её привычная одежда. Воцарилось приятное молчание, Мумэй взглянула вверх. Из дыры в потолке лился серый свет, летели и кружились хлопья снега падавшие на пол и тут же таявшие, такие же белоснежные, как и волосы юноши. Витражи бросали на скользкий кафель причудливые цветные пятна, рядом с алтарём стоял огромный орган с блестящими трубами. Стены были украшены фресками, изображавшими (Мумэй это чувствовала) того же человека, что был распят на кресте над изголовьем кровати. По собору тихо ходили другие люди из угла в угол, точно беспокойные призраки. Каждый раз, когда Безымянная пыталась запомнить их голоса или лица, они тут же ускользали из сознания и забывались, как лёгкий эфир влетает в крону могучего дуба и улетает, не оставив и следа своего присутствия.       — Тени не стоят столько внимания, — мягко улыбнулся молодой человек, гладя тонкими пальцами рукоять сабли, торчавшей у него из груди. «Интересно, почему я не заметила её раньше?» — подумала Безымянная, разглядывая багровое пятно на блузе.       Холодно не было, но изо рта Мумэй вырывались облачка пара, а изо рта её собеседника — нет. Снег не таял на его тонких чертах лица и длинных волосах. Безымянная закинула удочку.       — Как хорошо, что кроме теней здесь ещё есть и человек, — заметила Мумэй, внимательно разглядывая юношу. Он вновь улыбнулся, в его улыбке было что-то жестокое.       — Я человек, но уже очень давно.       — Что-то случилось?       — Много чего. Всего и не вспомнить… вы тоже не человек?       — Скорее всего. И эти тени когда-то были людьми?       — Они все когда-то были людьми, — сказал он, в его голосе послышалось безумное наслаждение, — Но карательная психиатрия сделает из самого сильного лишь жалкую тень предыдущей личности.       — Вам нравится ломать людей?       — Я чувствую власть над их судьбами и пристально изучаю каждое движение их души. Это удивительное счастье — быть богом. И удивительная безответственность — быть злым богом.       — А вы тщеславны. Надо мной тоже вы чувствуете власть? — спросила Мумэй с удивительным хладнокровием.       — Нет, но Мирабель наслаждается властью над вами. Мнимой властью.       — Но рано или поздно моя душа перейдёт под вашу юрисдикцию?       — Я никогда не создаю безвыходных ситуаций. Даже самый злой из богов всё ещё вершитель судеб, а не палач. Загадка сложна, а я бы крайне не хотел видеть вас в столь жалком положении.       — Я верю в свою победу.       — Может, вы хотите присоединиться ко мне? Я могу вернуть вам вашу память и сохраню здравый рассудок.       — Ценой чего?       Он усмехнулся, отведя от Мумэй взор и медленно, нервным движением вращая кистью руки. Затем снова взглянул на девушку. В его глазах читалась скрытая нежность или что-то вроде — Безымянная не смогла распознать это чувство.       — Вы останетесь здесь. Не навсегда, но очень надолго.       — Это не совпадает с моими планами, — сообщила Мумэй ледяным тоном, но под кожу уже проникали ядовитые иглы сомнения.       — Сожалею.       — А с чего бы вдруг вы решили помочь мне?       — Многие наши мысли, чувства, а оттого и действия не поддаются анализу.       Мумэй чувствовала, что он лукавит. Чувствовала, но сделать ничего не могла. Безымянная страстно желала, чтобы загадочным юношей руководили искренние и светлые чувства, отблеск которых она как будто бы увидела в его ледяных глазах. Девочка так долго чувствовала себя одинокой, что, наверное, готова была согласиться на предложение молодого человека с саблей в груди. Тот заметил её колебание, но не стал уговаривать, видимо, понимал, что увещивания возымеют обратный эффект. Кажется, этот юноша даже в некоторой мере добр, но на другой чаше весов лежала Сибил, учитель и честь Безымянной…       — Я отказываюсь. Уже точно, — твёрдо ответила Мумэй.       — Мне очень жаль. Разгадать мою загадку будет чрезвычайно непросто.       Безымянная испытала великое облегчение от принятия такого сложного, но однозначного и твёрдого решения. Однако мнимая доброта юноши всё ещё прельщала её. Она готова была поклясться, что за этим красивым лицом нет тех черт характера, которые люди обычно зовут «сердцем» или «душой», но всё равно испытывала странное влечение, как если бы перед ней стоял её давно пропавший брат или отец, страшно изменившийся за годы разлуки, но тёплые воспоминания о проведённых вместе вечерах греют душу и ослабляют бдительность.       «Кем бы он ни был, этот не-мёртвый, — подумала Безымянная, — пусть даже пересёкшим границу, я здесь пленница. Следовательно, враг. А это означает, что я имею полное право пренебречь его чувством собственного достоинства, так ведь?»       Мумэй хотела вытащить саблю из его груди, но внезапно заметила, что таковой на положенном месте больше нет, но рана, совсем недавно переставшая кровоточить, всё ещё красовалась на левой стороне груди. «Странно… Но мне же лучше», — промелькнуло в голове у Безымянной.       Резким, отточенным движением она кинулась на юношу. На его лице не дрогнул ни один мускул. Мумэй заключила незнакомца в крепкие объятия, уткнувшись лицом в мягкие белые волосы. Он осторожно обнял в ответ, перебирая её рыжие кудри тонкими пальцами.       «Пусть я и не согласилась остаться с ним, я всё ещё хочу узнать моё настоящее имя…»

***

      Всё тело накрыло острой волной боли, конечности свело, дышать стало слишком. Мумэй не могла пошевелиться, мир перед глазами расплывался. Кажется, медсестра (Мирабель?) привела её сюда, затем… Память ослабла, голова с трудом держалась на плечах и упала бы, если б не ремень, обвитый вокруг лба. Безымянная балансировала где-то на краю свознания, не падая в обморок, но и не приходя в себя окончательно.       — Что, господин предлагал тебе заключить с ним мир? — пробасил громовой голос, казалось, идущий ниоткуда и при этом отовсюду, — Не обольщайся, он предлагает это всем. Думаешь, ты особенная?       Тело снова пронзила резкая боль, продолжительнее предыдущей. Кричать не хотелось — не было сил. Наверное, электросудорожная терапия не должна возыметь такого эффекта… Мумэй потеряла сознание на пару минут.       Когда она очнулась, Мирабель грубо снимала с пациентки электроды, фотография на лице мучительницы (или тем, что когда-то было лицом) нервно подёргивалась. Мумэй ухмыльнулась. Способность двигаться частично вернулась, а с ней и пропала немота. Кажется, Безымянная начала кое-что понимать.       — Ты думаешь, Мирабель, что твой господин обратит на тебя хоть какое-то внимание, если ты будешь служить ему так рьяно?       — Ч-что-о? — провыла медсестра хриплым голосом.       — Кхе-кхе… Тебе-то он не предлагал остаться с ним, жертва синдрома идентификации заложника?       — Это тебя не касается, — прогудела Мирабель, — Вставай, и живо пошла на завтрак.       Мумэй удовлетворённо усмехнулась. Кажется, потерявшая рассудок Мирабель является медсестрой только потому, что до безумия влюблена в своего господина и готова покарать всякого, кто к нему приблизится. Мумэй желала бы и дальше издеваться над Мирабель в отместку за всю причинённую боль, но испытывала сильную слабость и едва ли могла подобрать слова, а её ярость была притупленной и быстро сошла на нет, уступив место апатии. Наверное, оно и к лучшему, учитель всегда советовал не давать волю гневу.       Встав на ноги, Безымянная обнаружила, что стала меньше ростом, а её слабые руки напоминали руки девочки лет восьми — десяти. Она не сильно удивилась этому факту, способность испытывать эмоции значительно притупилась после электросудорожной терапии. «Разве электричество соответствует текущему времени? А фотографии?» — вяло подумала Безымянная. Она не была сильна в истории, но чувствовала некоторое несоответствие. Наверное, огонь в лампочке горел для того, чтобы яснее продемонстрировать разительный контраст между миром и инородными технологиями в нём.       В столовой был чёрно-белый кафельный пол, жёлтые обои с дырами, где, видимо, прятались крысы внушительных размеров. Стоял один длинный обшарпанный стол, покрытый потрескавшейся серой краской, за которым сидели дети, лица их были залеплены фотографиями, прямо как у Мирабель. Мумэй несмотря на общую вялость почувствовала укол страха.       Мирабель поставила перед ними тарелки странного коричневого хрючева, от которого Мумэй отказалась ещё в самом начале, когда сумасшедшая медсестра прикатила поднос с тарелкой. Огромные напольные часы невыносимо громко тикали отвратительным ржавым звуком. С посеревшей от времени и почерневшей от плесени полки свалился жирный таракан и быстро побежал в укрытие. Какой-то мальчик опрокинул тарелку жуткой жижи на пол и громко, протяжно зарыдал. В его скрытых под уродливой нашлёпкой фотографии слезах чувствовалось такое отчаяние, такая вопиющая безнадёжность, что Безымянная испытала сильное желание заплакать вместе с мальчиком. Мирабель грубо схватила рыдающего за руку и увела. Никто из детей никак не отреагировал на это событие, кроме одной девочки на инвалидной коляске, которая с холодным любопытством посмотрела вслед медсестре и её жертве. У калеки были некогда красивые длинные светлые волосы, теперь превратившееся в бесформенное воронье гнездо. На бледно-сером лице девочки не было фотографии, но бледно-серые глаза не выражали никаких эмоций. К еде никто не притронулся, казалось, все ждут возвращения медсестры.       «Интересно, они когда-то были людьми? Или это всего лишь куклы? — подумала Мумэй, — Наверное, эта девочка больше всех похожа на человека. Надо воспользоваться тем, что Мирабель ушла».       — Почему у всех на лицах фотографии? — спросила Мумэй у девочки в инвалидной коляске.       — Потому что так захотел Лаокоон. Он любит фотографировать, — безучастно ответила та.       — Лаокоон?       От этого имени в сознании Мумэй вспыхнули слабые проблески утерянных воспоминаний. Вспыхнули и тут же исчезли, но этого хватило, чтобы Безымянная на время стряхнула апатию и подалась вперёд в страстном желании узнать больше. Девочка-калека молча указала на мальчика, сидевшего в углу. Он был сплошь завешан старыми фотографиями (как… змеями?), они висели на плечах, на груди, ногах. На Мальчике болталась серая смирительная рубашка из мешковины с завязанными сзади рукавами. Он страшно горбился над столом, напоминая жуткие скульптуры в музее боди-хоррора, расположенном на Склатре. Лаокоон почувствовал обращённые на него взгляды и, вздрогнув, точно очнувшись от оцепенения, принявшись раскачиваться вперёд-назад, забормотал монотонным голосом, напоминающим шум мотора:       — Фотографии — это лица, фотографии — это лица, фотографии — это лица, фотографии — это…       — Заткнись, — безэмоционально перебила его девочка в инвалидной коляске.       — Как тебя зовут? — спросила Мумэй у неё.       — Кассандра.       — Почему у тебя нет фотографии на лице?       — Фотографии — это лица, — вновь загудел Лаокоон, — Фотографии — это лица, фотографии — это лица, фотогра…       — На всё воля нашего господина, — пробасила появившаяся словно из ниоткуда Мирабель, — Он вешает фотографии на кого захочет, когда захочет и где захочет. А теперь, выродки, настало время помолиться Господу нашему, Небесному властителю за тот скромный обед, что он подарил нам.       — Это наш Бог, — шепнула Кассандра.       — Наверное, ему очень обидно, что ему молятся такие как Мирабель, — задумчиво прошептала Мумэй, почёсывая локоть.       Дети нестройным, какофоническим хором прочитали молитву таким голосом, как будто кого-то отпевали, и принялись с неохотой за еду. Лаокоон наклонился к тарелке и пил коричневую жижу ртом, чавкая, словно собачонка. Мумэй не чувствовала голода, поэтому не притронулась к отвратительной еде, а стала разглядывать окружение. Часы показывали три часа, за окном дождь упругими стурями разрезал ночь и изредка раздавались раскаты грома. Каждый раз, когда вспышка молнии озаряла всё вокруг белым светом, с лиц детей и медсестры на долю секунды пропадали фотографии. Весь этот притон, эта драная, богом забытая богодельня на краю земли вызывала невыносимое отвращение, страх, и столь же невыносимую тоску.       — Здесь всегда ночь? — спросила Мумэй у Кассандры.       — Иногда бывает день, но редко, — ответила та, ковыряя ложкой кусочек чего-то неопознанного, плавающего в миске.       — А что будет с тем мальчиком, который опрокинул тарелку?       — Его будут лечить…       — Вылечат? — с насмешкой уточнила Безымянная.       — Нет. Тут никого не вылечат.       Незаметно подошедшая со спины медсестра отвесила бы внушительный удар деревянной палкой по спине Кассандры, если бы Мумэй не рванулась вперёд и не схватила палку обеими руками. Мирабель была значительно сильнее восьмилетки, поэтому с лёгкостью выхватила свой жезл и серия ударов посыпалась на Безымянную. Она колотила по голове, по спине, по лицу, горячая струйка вытекла из носа Мумэй, а глаз начал заплывать, она пыталась выхватить дубинку из рук медсестры, но ей не хватало координации. Кассандра смотрела безэмоционально на избиение своей спасительницы, остальные даже не повернули головы, кто-то из детей залился хриплым недетским смехом.       — Как тебе это нравится, мелкая стерва, больно, да, больно? Будешь знать, рыжая паскуда, — с наслаждением твердила Мирабель, обрушивая удары.       — Хватит! — крикнул кто-то.       Сквозь кровавую пелену, застлавшую глаза, Мумэй сумела разглядеть того самого мальчика, которого выпроводила Мирабель. Медсестра, злобно взвизгнув, повернулась к ребёнку. «Он такой живой», — подумала Мумэй, растирая кровь по лицу. Стоять уже не было сил, всё тело болело со страшной силой. Разум говорил сдаться и сесть на пол, но интуиция подсказывала, что лучше ещё немного побороться.       — Ты что сказал, щенок? Ты как выбрался, тварюга? Будешь мне, посланнице нашего господина, приказывать? — взвыла медсестра.       Бесшумно (или шумно, но в садистском упоении медсестра не расслышала скрипа) подъехавшая Кассандра выхватила дубинку из рук растерявшейся Мирабель и вручила её Безымянной.       «Собрать силы, собрать остатки сил, у меня нет права на ошибку».       Может, Мумэй и была слаба, но удар у неё всё ещё был поставлен что надо, и на затылок остолбеневшей медсестры обрушился удар, от которого она пошатнулась, но не упала. Садистка развернулась на каблуках, чтобы увидеть своими невидимыми глазами того, кто осмелился на такую дерзость.       — Ах вы маленькие… маленькие… — на выдохе прошипела она, пытаясь подобрать слово, — А ну отдавай дубину, рыжая прошмандовка!       Мирабель замахнулась, но ударить не успела — её огрел стулом маленький мальчик с фотографией на лице. С глухим стуком тень медсестры упала на пол.       «Интересно, откуда у ребёнка столько силы?» — подумала Мумэй, опускаясь на колени, так как ноги отказывались её держать.

***

      5… 4… 3… 2… 1…       Бом! Бом! Бом! Бом! Бом! Бом! Бом! Бом! Бом! Бом! Бом! Бом!       Часы пробили двенадцать. Колени Сибил подгибались от дрожи.       — Ну что, за-айка, блесни! — глумливым тоном протянул демон, перед его лицом появилось нечто, по виду напоминающее дисплей, — Ты уж постарайся, а то, кажется, твоя рыжая подружка в беде, ой как в беде! Время пошло.       — Скотина! — прошипела Сибил.       — Скотина, — высокомерно сказало отражение холодным высоким голосом, хором с Сибил.       Сибил посмотрела в глаза своей зеркальной копии. Доппельгангер тоже заметно подрагивала, но не от страха в её глазах не было ужаса, только презрение и надменность. Она это делала как будто из-под палки, словно плохая актриса бездарно отыгрывала испуг.       «Надо что-то предпринимать, иначе время истечёт. Соберись, Сибил! На кону стоит твоя жизнь и жизнь Мумэй. Покажи им, что ты сильнее, что ты достойна большего, чем жалкая участь рабыни дурацких устоев!»       — Тик-так, мой котёночек!       Сибил сделала пару глубоких вдохов. Взяла копьё так, как тайком научилась у отца. Доппельгангер изящным движением приняла ту же позу, причем, как и Сибил, она была правшой. Зеркальная копия ужасно пугала девушку. С одной стороны, двойник, как тень, повторяла все движения Сибил. С другой — в ней, в этой красивой копии, чувствовалась подавляемая личность, причём злонамеренная личность, заглядывавшая в глаза и только ждавшая твоей оплошности, чтобы нанести удар.       «Благослови меня Уэдея, богиня солнца, богиня Хэди! Хотя, нет, никто в здравом уме с Хэди мне не поможет. Благослови меня бог удачи, Мификс!»       Копейщица понеслась вперёд, прямо на зеркало. Копьё лежало в руках удивительно легко. Сибил хотела выбить у отражения Остриё Злой Веры, поэтому надо нанести удар в пле…       Удар. Правое плечо пронзила адская боль, хвала всем богам, доппельгангер вонзила копьё в Сибил не достаточно глубоко, чтобы в ход пошли и крючья, разрывающие плоть. Девушка пошатнулась и выронила копьё. Отражение поступило точно так же.       «Она движется зеркально относительно меня, но наоборот по вертикали и на долю секунды быстрее. Это позволяет ей бить в незащищённые места и упреждать мои удары», — подумала Сибил, хватаясь за плечо. Она не знала слов «инвертированно относительно вертикальной оси».       Допплегангер любовно обхватила здоровое плечо, словно издеваясь над Сибил. На миг на лице двойника мелькнула злобная улыбочка.       — Ой-ой-ой, как же так получилось? — запричитал демон.       — Заткнись!       — Заткнись.       Остриё Злой Веры лежало прямо перед допплегангером. В голове у Сибил мелькнула шальная мысль. Девушка поползла вперёд, к копью, украшенному бабочками, протянула руку и… столкнулась лбом со своим двойником. Её собственное лицо, такое ненавистное, оказалось на расстоянии не больше нескольких сантиметров от неё самой. Сибил была на волоске от того, чтобы начать расцарапывать лицо этой зеркальной нечисти.       — Падла! — прошептала Сибил.       — Падла.       Сибил, вне себя от бессильной злобы, вернулась к своему копью и швырнула его в сторону. Как ей хотелось вмазать прямо в рожу этой чванливой сволочи! И этому чёртовому комментатору, так удобно расположившемуся на часах. Ну ничего. Отойдя вновь к своему деревянному копью, Сибил пошла вперёд, прямо на Остриё Злой Веры, петляя, чтобы запутать двойника. Но допплегангер всё равно упёрлась прямо в девушку. Ярость бушевала в груди. Хэдийка впилась руками в локти двойнику и, несмотря на режущую боль в плече и острые ноготки на своих руках, принялась толкать, идти напролом. Успеха не было, но Сибил доставляло удовольствие само то, что доппельгангер страдает так же, как и она, что ей больно, что её руки ноют от ссадин.       — Кажется, наши кошечки сцепились. Что же будет дальше, господа телезрители? Делайте ставки, пишите в эфир, победитель получит право на жизнь! А сейчас — перерыв на рекламу, не переключайтесь!