It was nice

Кайя с трудом разлепил глаза. Незнакомая комната. Десять утра. Десять утра?! Джинн прибьет его, если через полчаса он не будет как штык в ее кабинете сдавать отчет. Альберих подорвался, но ноги все еще были ватными. Только… Из-за чего? Неужели напился до чертиков и оказался в чужой постели? Не похоже. Он вообще с трудом помнил что это за место, хотя оно казалось до боли знакомым. Нервная система сыграла злейшую шутку. Он едва помнил свое имя и предыдущую неделю кроме работы. И, кажется, не помнил как здесь оказался. Голова раскалывалась, шрамы несильно ныли, но ноги подкашивались. Мужчина быстро одевался, пока раздумывал над тем что происходит. Выходя из комнаты, он не заметил порога и с грохотом полетел на пол. Встать оказалось сложнее, чем он думал, но ему помогли. Помог хозяин особняка, о котором рыцарь вспомнил только имя и то, что он, кажется когда-то был братом по оружию. — Д-Дилюк? — Кэйа цеплялся за плечи как за единственную опору, и, наконец, обрел равновесие. — Да, Дилюк. Ты проспал сутки, товарищ. Как ты себя чувствуешь? — с небольшим раздражением процедил Дилюк. Раздражение только оттого, что беспокоился. От того, что братец не держится на ногах, но куда-то спешит. Тем не менее, он был очень груб. — Все хорошо. Мне нужно на работу. — мужчина направился в сторону выхода. Винодел промолчал. Он скрестил руки, понимая, что впереди есть непреодолимая преграда. Лестница. Кайя вцепился в перила, и все свои силы направил на то, чтобы управлять ногами и не потерять контроль над руками. Не пройдя и половины, рыцарь присел на ступеньки, не отпуская перила. — Далеко собрался, калека? — Рагнвиндр присел рядом с другом. Если он снова убежит, он словит его. Не отпустит, пока тот не восстановится. Только Альберих не собирался признавать свою беспомощность. Он со всем справится сам. Он всегда справлялся сам. Ложь. Ебаная ложь, которая рядом не стоит со всей ложью в его жизни. Он не справлялся, никогда не справлялся. Он боялся гроз и ливней, и хотя в битве мог использовать влагу в свою пользу, в помещении дождь сводил его с ума, особенно ночью. Он не ошибался, когда говорил, что если бы Дилюку было плевать, он бы сгнил в канаве давным-давно. Воспоминания возвращались, отдавая мигренью. Только он все еще не помнил, как здесь оказался. Возможно, оно и к лучшему. — Я не калека, братишка. — Кайя снова натяную свои саркастичную улыбку. Так хотелось отвесить ему за это подзатыльник. Невозможно. Дилюк не мог терпеть такую фальш. Он глубоко вздохнул. — Катись колбаской со своей улыбочкой, Альберих. Куда-то пропало все желание помочь и все исправить. Пусть хоть разбойник ножиком пырнет, Рагнвиндр не поможет. Да что он такое думает? — Снова прогоняешь? Как скажешь, Люк. — Кайя снова стал спускаться, отчаянно цепляясь за все, что стояло крепко. — Тогда прошу тебя, прекрати надо мной издеваться. Прекрати мне помогать, прекрати меня спасать. Если мне плохо, оставь меня. Позволь такой твари умереть, умоляю. Позволь врагам растер… — Заткнись! — Дилюк прокричал и со злости толкнул друга в спину, не рассчитав силы. Тот скатился по лестнице, хрипя при каждом ударе. Откашлявшись, он рассмеялся так горько, что у Рагнвиндра сжалась челюсть. Даже не от злости. А может и от злости, он не понимал. Понимал только, что в глазах скапливаются слезы. — Потому что ты, братишка, делаешь хуже. — тяжело кряхтя, он снова поднялся. Больно, как никогда. Больно до потери сознания. Далеко он не уйдет, но и оставаться не может. Почему не убить сразу? Зачем заставлять чувствовать себя так ужасно? Пусть это прекратится, любой ценой! Мужчина медленно ковылял к выходу, а Дилюк, казалось, мог только плакать. Каждый раз в человеческих чувственных ситуациях, он впадал в ступор. Он никогда не знал как реагировать — Стой! — но не двинулся с места — Нет… — Дорога ведь жутко опасная! — В ответ раздался тихий смех. Он знает. Прекрасно знает. И надеется, что не дойдет никуда. Зато не будет надобности калечить себя, чтобы получить заботу Дилюка. Тот стоял. Стоял, пока друг не вышел к виноградникам, и не остановился. Вскоре он продолжил путь. Недалеко лагерь хиличурлов, там он и сделает остановку. И надеялся, что она будет последней, как вдруг почувствовал чьи-то руки, обхватывающие и прижимающие к себе. Дилюк не умел разговаривать, но это все, что он мог сделать. — Прости, Кай. — Простил. Отпусти меня. — Не хочу. Останься. — Тогда зачем прогоняешь? Разговор отозвался сильной мигренью и потемнением в глазах, но даже сквозь это рыцарь попытался освободиться от объятий. Дилюк не знал, почему прогоняет. Потому что по-другому не умеет, наверное. Потому что боится говорить и себя. Хочет ведь только лучшего, тогда почему делает хуже? Зачем устраивает горки, сначала прижимая, а потом толкая с лестницы? Зачем причиняет столько боли? Никто не знал. Может, будет лучше, когда станет доверять? Но это ведь так сложно… — Я не хочу, чтобы тебе было плохо. — Приятно слышать. А почему делаешь? Я устал, Дилюк. Я правда пытался наладить, пытался столько раз. Не получается. Ты сам не хочешь этого. Я так не могу. — Я понимаю. Но прошу, останься. — Ты столкнул, меня парализованного, блять, с лестницы. С какой стати я должен оставаться?! Господин Рагнвиндр, вы у нас прекрасно переносите одиночество, тем более что вы не то чтобы одиноки. Я так не умею. Прощайте. — Кайя… — Рагнвиндр заплакал, впервые за несколько лет, всерьез. Почему люди такие сложные? Черт, так тяжело — Ха. Взрослый мальчик, а плачете как малыш. — Альберих похлопал друга по спине. — Кайя, я не хотел… Прошу тебя, прости. — Дилюк такой слабый. Он не понимает, что чувствует, не понимает, что говорить. Столько времени он бежал от своих чувств, а сейчас, когда нужно их достать, он не знает что делать. Идти на ужас бури проще, чем разговаривать с когда-то близким человеком — Люк. Или убей, или не рань. Поверь, умереть в твоих руках будет лучшей смертью. Я много думал об этом. — Не говори так! Я не хочу чтобы ты умирал! — Ну что ты как маленький ребенок? Мы же каждый день можем умереть. Успокойся. — Не уходи… — Я не железный. — он тяжело вздохнул, — обещай, что не причинишь мне столько боли. — Обещаю, не буду. Пойдем домой, пожалуйста. — Домой? Это только твой дом, братишка. — Хватит. Так неприятно, когда говорят его же словами. Еще хуже то, что он не умеет их подбирать. Дилюк понимает, что если так стоять, то спорить можно до вечера. Дилюк подхватывает брата на руки и несет на винокурню. — Чтобы снова прогнать? — Зачем ты это говоришь… Чтобы увидеть слезы. Чтобы почувствовать как сжимают теплые руки. Чтобы снова потерять сознание и первым увидеть красную макушку. Кайя тоже хорош; все, что может, потеряв надежду и доверие — ложь и манипуляции. Удивительно, что на это ведутся. Он хочет уйти от этого, но не может. Потому что чувствует что-то, что не дает. Это точно что-то хорошее, но почему тогда так плохо? Потому что ни один не понимает, что это. Дилюк осторожно положил Кайю на кровать и сидя рядом прижался к груди, скривившись и сжав кулаки. Он не мог чувствовать ничего, кроме гнева. Разучился. — С чего такая чувственность? — полубезразлично спросил Альберих. Он совсем перестал понимать собеседника. Стало даже сложнее, чем было раньше. А у Рагнвиндра наконец созрели правильные слова, кажется  — Я… Я не хочу тебя потерять. — Не прогоняй. Не отталкивай меня. Я не переношу одиночества, понимаешь? Я затыкаю всю хуйню внутри алкоголем и работой.  — Ты тоже делаешь мне больно. — Прости. Я не могу почувствовать себя нужным по-другому.

***

Дилюк старался все время быть рядом, но не всегда получалось. Дела никуда не делись. Кайя тоже старался писать отчеты, хотя с трудом шевелил пальцами. Ему просто не нравилось чувствовать себя бесполезным. Близилась ночь, и оставшиеся дела Рагнвиндр решил закончить потом. Опасностей тоже не наблюдалось, поэтому винодел побежал наверх, чтобы никто снова не потерял сознания. Тогда он понял, что легче самому мучаться, чем наблюдать за другим. Кайя снова сидел, обхватив себя руками. От боли и мигрени его начало тошнить. Зато когда болит тело, начинаешь его чувствовать. Все, что мог сделать Дилюк — обнять и мягко согревать брата, пока тот хрипел и стонал. — Часто у тебя такое? Альберих помотал головой. Такого не было очень давно. Иначе его бы отстранили от службы. В какой-то момент рыцарь вцепился в друга ногтями, а тканевая мягкая повязка стала пропитываться кровью. Рагнвиндр прикладывал носовой платок, пропитывая его частью крови. А сам плакал, потому что просто не мог выдержать. — Это связано с твоей родиной? В ответ послышался скулеж. Дилюк не понял, за какой ответ это считать, но спрашивать снова страшно, ведь Кайя еще сильнее вжался. Через пару часов стало легче, но боль теперь приходила приступами. Дилюк иногда дремал, но не отпускал друга. Занимался рассвет, но вдруг Альбериха скрутило до крика. Казалось, он сейчас порвет чужую рубашку, а череп треснет от напряжения. — Лучше бы я умер. Почему ты не уходишь, Люк… — Не лучше. Я уже сказал почему. — Я того не стою Рагнвиндр только крепче сжал брата. Солнце встало.

***

— Как твои ноги? — Ходят. Боюсь только что подведут. — если будешь бояться, то подведут. Постарайся не лезть на рожон, ладно? Кайя ухмыльнулся. Он постарается. Но выполнить работу хорошо для него важнее.